Мерзко. До физической тошноты мерзко видеть эту близость, которую она так старательно демонстрирует специально для меня.

И в этот момент эту отвратительную картину дополняет детский радостный крик:

– Папочка!

Маленькая девочка срывается с места. Её крошечные сапожки глухо и часто топают по полу, и она буквально налетает на Егора, обхватывая его ногу обеими ручонками.

Она прижимается к нему так, будто он единственный центр её маленькой вселенной, её самый близкий человек.

На лице Егора проступает такой первозданный, неприкрытый шок, который невозможно сыграть даже самому гениальному актеру.

Это не просто удивление — это паралич сознания.

Но он не обнимает эту Нику в ответ. Его руки висят вдоль тела, и для меня, во всей этой грязи, это единственно важная и утешающая деталь.

– Ты… – выдыхает он наконец, отстраняясь от Ники. Делает это мягко, но предельно настойчиво, буквально снимая её руки со своей шеи, как навязчивых насекомых. – Подожди.

Ника не сдается, она пытается снова прильнуть к нему, но он уже делает шаг назад, создавая дистанцию.

– Сейчас… – он проводит ладонью по лицу, будто смывает морок, пытаясь проснуться в нашей привычной реальности. – Сейчас, Надюш, я всё объясню. Если сам пойму, что тут вообще происходит...

Он переводит взгляд на меня. И в нем полная растерянность.

Но мне не жаль его. Во мне кипит ядовитый сарказм: «Ну давай, герой-любовник, подбирай слова. Можете еще пообжиматься, я подожду. Мне спешить некуда».

– Надя, я…

Стою, как вкопанная, глядя на него сквозь пелену ледяного презрения. Он запинается, не находя по всей видимости нужных слов, и снова поворачивается к Нике.

– Подожди, – бросает он ей сухо, без капли тепла. – Ника… Зачем ты приехала?

Она отшатывается, будто получила пощечину. Глаза мгновенно наполняются влагой. Ну надо же, какая актриса погорелого театра, как быстро у нас включаются слезные железы...

– В смысле зачем? – голос ее звенит от обиды. – Ты серьезно сейчас это спрашиваешь, Егор? Ты вообще офигел? Я тебя столько ждала! Я думала, ты уже того… – она всхлипывает, закрывая лицо ладонью, но тут же вскидывает голову, и в её взгляде вспыхивает бабская, стервозная претензия. – С тобой связи не было! Ни звонков, ни сообщений! Ты просто пропал!

– Я был в госпитале, – отрезает он хмуро.

– Да теперь-то я знаю! Но потом-то? Почему молчал? – она делает шаг к нему, переходя в атаку. – Это ладно, мне позвонили, сказали, что тебя нашли… А так бы и сидела в неведении? И главное, нормально ты тут устроился, Горин! Я приезжаю и что вижу? Оказывается, у тебя уже совсем другая жизнь. И новая… баба.