Кабинет помощника атташе оказался не кабинетом, а берлогой фотографа, которую по недоразумению выдали за рабочее помещение. Пахло уксусом и ещё чем-то химическим, кисловатым — проявителем, как я понял секундой позже. Поперёк комнаты, от шкафа к оконному шпингалету, была протянута бельевая верёвка, и на ней, прихваченные деревянными прищепками, сохли отпечатки. Десятки. Под ними на полу — таз, ещё влажные пятна. На столе бардак: катушки плёнки, коробки «Кодака», лупа, красный фонарь, две камеры — «Лейка» и что-то покрупнее, кинематографическое. По стенам, кнопками — виды Москвы. Кремль в снегу. Рынок. Стройка высотки в лесах.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, худощавый, чернявый в рубашке с закатанными рукавами, без пиджака и галстука, — и когда я вошёл, он вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул. Обалдело на меня уставился.

— Мистер Миллер⁈ — выдохнул он — Господи. Это правда вы? Кристофер Миллер⁈

— С утра был я. Ну если коммунисты меня не подменили с тех пор…

— Мартин Манхофф. — Он выскочил из-за стола, обеими руками схватил мою ладонь и затряс. — Простите за бардак, я не ждал… то есть ждал, но не думал, что прямо сейчас. Боже мой. Кристофер Миллер у меня в кабинете. — Он наконец отпустил мою руку и всплеснул своими. — Да у меня же есть все ваши номера Ловеласа! Все, с самого первого! Я выписываю через диппочту, они идут месяцами, слава богу советская таможня не вскрывает наши посылки!

Ну надо же. Болен приставил ко мне не конвойного, а фаната. Счастливый щенок, ей-богу. Виляет хвостом и вот-вот лизнёт в лицо.

— Приятно встретить ценителя, — сказал я, оглядываясь. — А это у вас что? Своя лаборатория?

— Да это так, — он смущённо махнул рукой, но по глазам было видно, что «так» — это его главная любовь. — Хобби. Ну и по службе иногда. Снимаю город, москвичей.

— А москвичек?

Мартин зарделся.

Я подошёл к верёвке. Скользнул взглядом по отпечаткам — и остановился.

Оцепление солдат в длинных шинелях. Венки. Толпа, валящая куда-то плотной рекой. Колонный зал. И — крупно — лица в очереди, замёрзшие, серые, тянущиеся вереницей в одну точку.

Да это же единственная в мире цветная съёмка похорон Сталина!

А сейчас эти кадры сохли на бельевой верёвке в прокуренном кабинете, и человек, который их снял, ещё не знал, что снял историю.

— Это похороны Сталина, — сказал я тихо.

— Так и есть, — кивнул Манхофф, подойдя и встав рядом. Голос у него сделался другим — тише, серьёзнее. — Девятого марта. Я снимал с балкона, он у нас выходит прямо на маршрут. Всё утро на морозе простоял. — Он показал на один отпечаток. — Вот, видите солдат? Они прыгают. Замёрзли, оцепление не снимали больше пяти часов, они прыгают на месте, руками себя молотят, чтоб не околеть. Этого нет ни в одной их официальной хронике. У них там всё торжественно, скорбно, вылизано. А тут — живые люди.