Сауле уже стояла на коленях перед Мартином с раскрытой сумочкой. Я мельком заглянул — и восхитился: бинт, вата, пузырёк зелёнки, булавки. Отличница международного отделения ходила по жизни укомплектованная, как полевой госпиталь.
— Голову поверните, — велела она Мартину по-английски и, смочив вату из фляжки с водой, начала счищать кровь с брови — точными, короткими движениями, без брезгливости и без охов. — Терпите. Сейчас будет щипать.
Она мазнула зелёнкой. Мартин взвыл — стал прямо индейцем с боевой раскраской.
А я смотрел на его заплывающий глаз, на порванный рукав и чувствовал, как во мне поднимается со дна что-то тёмное, нехорошее. Пора проверить себя. Столько занятий с Олсеном… Я сломаю этих гопников, докажу себе что-то важное.
Я встал, хрустнул пальцами.
— Кит! — Ольга поняла раньше всех. Вскочила следом. — Ты куда⁈
— Верну камеру. — Я поддёрнул рукава рубашки. — Она казённая. Мартину без неё нельзя, будут проблемы в посольстве.
— С ума сошёл⁈ — Она вцепилась мне в руку, буквально повисла. — Их же трое! Тебя убьют!
Глава 9
Ольга догнала меня на середине склона — я услышал за спиной её дыхание и стук каблучков по утоптанной тропе.
— Я с тобой!
— Вернись к костру!
— Ага, сейчас. — Она поравнялась и зашагала рядом, упрямо выставив подбородок. — Я сама с ними поговорю, пожалуйста, не вмешивайся…
Спорить было некогда, да и бесполезно — это я уже понял про неё за один вечер. Ладно, пусть поймет все про московских гопников… Может, оно и к лучшему: свидетель.
Тропа вильнула через кусты и вывела к воде. Старая пристань — чёрные сваи, покосившийся настил, полусгнившая лодка кверху брюхом. На берегу горел костёр, и возле него сидели трое.
Я рассмотрел их из тени, пока нас не заметили.
Главарь — здоровый, на голову выше остальных, плечи как у грузчика, стриженный под полубокс, в тельняшке под расстёгнутым пиджаком явно с чужого плеча. Ржал громче всех, запрокидывая голову. В лапе — бутылка, которой он дирижировал.
Второй — жилистый, дёрганый, с чёлкой на глаза и золотой фиксой, блестевшей в свете костра. Сидел на корточках, по-блатному, и вертел в руках «Лейку» — тыкая пальцем в кольца объектива.
Третий — совсем молодой, лет семнадцати, прыщавый, в кепке-восьмиклинке, надвинутой на уши. Этот больше подхихикивал и подливал.
— … да продадим барыге на Тишинке, — донеслось от костра. Фикса поднял камеру над головой. — Немецкая, смотри! Рублей триста, зуб даю…
Тут прыщавый повернул голову и увидел нас. Толкнул главаря.
— О-о! — Главарь поднялся, качнувшись, во весь свой немалый рост. Расплылся. — Гляди, какая краля! Цыпа, иди к нам, у нас весело! Везёт сегодня — сначала фотограф, теперь баба. Смотри, какая сисястая!