Во дворе стоял чёрный «ЗИС» — длинный, тяжёлый, с занавесками на задних стёклах. Меня усадили назад, белёсый сел рядом со мной, второй — вперёд. Дверцы хлопнули мягко, солидно. Мотор заурчал.

Ехали молча.

И ехали, как я быстро понял, не по прямой. Мы кружили. Свернули направо, потом обратно, обогнули какой-то квартал, постояли минуту в тёмном переулке без всякой причины, снова тронулись. Классика: сбить ориентацию пассажира и заодно посмотреть, не тянется ли за нами хвост.

Занавески дергались, в водительском окне тоже кое-что было видно. Я узнавал улицы. Вот Моховая, вот Большая Никитская.

Ещё через пару минут минут через десять мы въехали в тихий переулок в центре — старый, узкий, с особняками за оградами. Я узнал и его. Улица Качалова. Та, которую в моё время вернут к прежнему имени, Малой Никитской, и по которой будут гулять туристы, фотографируя красивый жёлтый особняк за глухим забором. И почти никто из них не будет толком знать, что здесь было.

Ворота открылись перед нами сами, без сигнала. Значит, ждали.

И вот тут я оценил масштаб.

Двор был небольшой, но людей в нём хватало. Двое у ворот. Двое на крыльце. Ещё двое стояли в тени, у флигеля, и я скорее почувствовал их, чем разглядел. Все в штатском, все крепкие, все молчаливые. У боковой дорожки топтался охранник с овчаркой — и собака, здоровенная, поджарая, при виде меня рванулась вперёд, натянув поводок в струну, и глухо, коротко зарычала. Тот дёрнул поводок, сказал ей что-то негромко. Овчарка села, но продолжала смотреть на меня жёлтыми глазами, и шерсть на загривке у неё стояла дыбом.

Чужой. Она это чуяла.

На крыльце меня остановили. Молодой человек с непроницаемым лицом вежливо, но твёрдо попросил выложить содержимое карманов. Я выложил: бумажник, авторучку, зажигалку, платок. Снял часы. Всё это аккуратно сложили в лоток.

— Вернём при выходе, — сказал он по-русски, и тут же, спохватившись, повторил по-английски, коряво: — Give back. Later.

Меня быстро и профессионально ощупали. Потом открыли дверь.

Внутри было тепло, особняк дышал старым, дореволюционным уютом: паркет, ковровые дорожки, тёмное дерево панелей, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах. Пахло табаком, воском от натертых полов. И тишина стояла густая, ватная.

Меня провели через холл в гостиную и оставили одного.

Комната была большая и тоже очень уютная. Тяжёлая мебель, кожаные кресла у камина, в котором потрескивали дрова, отбрасывая живые оранжевые отсветы на стены. Низкий столик, на нём — початая бутылка коньяка, два пузатых бокала, тарелка с фруктами, коробка папирос. Ковёр, гасящий шаги.