Я несколько раз честно пытался повторить эту странную процедуру — «продувку», но, каждый раз встречаясь взглядом с суровым бородатым Германом, который тоже изо всех сил дул себе в нос, заливался неудержимым смехом. Герман тоже не мог удержаться и каждый раз хохотал вместе со мной. На смех пришла Мария и, улыбаясь, спросила:

— А чем это вы тут занимаетесь?

— Да учу этого сорванца продуваться, — сквозь слезы ответил Герман, — только он никак не сообразит, что пальцы разжимать не нужно, и меня смешит. Вон, уже все колени мне соплями забрызгал.

Я понял все, что сказал Герман, и от этого мне стало еще веселей. Я уже не мог сдерживаться и смеялся во весь голос безо всякой «продувки». Мария тоже не выдержала и рассмеялась вместе с нами.

— Вот видишь! — наигранно пожаловался Герман. — И что прикажешь с ним делать?

— Как же вы мило смотритесь вдвоем! — отсмеявшись, сказала девушка. — Это так необычно — слышать на борту «Ермака» детский смех. Посреди всего этого хаоса и неразберихи с будущим это как лекарство.

— Он нам нужен, как никогда! — глядя на меня своими добрыми глазами, ответил Герман. — Вот увидишь, он еще не раз удивит нас. А может, и все человечество спасет.

— Ну, уж палку-то не перегибай! — весело шуруя рукой по моему ежику на голове, ответила Мария. — Куда ему в спасители человечества? Он же доходяга! А ну-ка, марш завтракать, юнга Мечников!

— Погоди, — остановил егерь меня и Марию, — пусть сперва увидит!

С этими словами Герман обернулся к иллюминатору.

Наш «Ермак» завис прямо под облаком, и я наконец смог увидеть самый большой город во всей Пустоши. Изумлению моему не было предела. Под нами распластался огромный курень с десятками разнообразных деревянных построек. В центре крепости было красивое многоэтажное здание с пятью башенками, увенчанными округлыми крышами. Четыре башни этого сооружения окружали по периметру массивные центральные хоромы в целых четыре этажа высотой. Центральное здание также заканчивалось большим величественным куполом. В здании было множество окон, в каждом из которых горел свет, да и весь курень был очень хорошо освещен. В утренних сумерках он лежал под нами, переливаясь огненными всполохами. Освещение было не только в окнах многочисленных зданий — все улицы были уставлены высокими столбами с огненными блюдцами на верхушках. Света от них хватало, чтобы осветить близлежащие улицы и многочисленные переходы между домами. По заснеженным тропинкам туда-сюда бегали маленькие сотрапезники, с такой высоты они походили на муравьев. По широким улицам на санях, запряженных лошадьми, перевозились какие-то грузы. Саней было так много, что в некоторых местах им было трудно разъехаться. Сказать, что я был удивлен таким размахом, — не сказать ничего. Раньше я и представить себе не мог, что существуют курени много больше моего родного. Я и в своем-то порой достаточно долго плутал между домами, прежде чем находил нужную мне избу, а в этом огромном городе можно было запросто потеряться.