На белом кожаном диване бывшая одноклассница и кратковременная возлюбленная студенческих лет невольно казалась Манфреду почти противоестественно чистой и сияющей, Рональд же неизменно виделся ему темным чурбаном. Сабина, будто угадав его ощущения, засверкала чуть больше. Уже много лет назад, объяснила она, ее супруг устранился от решения оперативных задач концерна «Cleansmile», чтобы выступать в роли филантропа и технологического первопроходца. Сегодня он, по ее словам, поддерживает чистоту генной инженерии и исследований в области искусственного интеллекта, впечатляющего своими способностями, то есть уже в своих теоретических основах он якобы импрегнирован, чтобы ни в коем случае не навредить человеку. Тут Нам, конечно же, следовало встрять и – чисто или нечисто – продвинуться дальше. Однако Рональд внезапно потерял интерес к беседе, а вместе с ним и терпение. Сославшись на неотложные совместные деловые встречи (Сабина выглядела удивленной), он стал торопить ее с уходом.

Поспешно прощаясь, Мы выразили надежду в скором времени больше узнать о проектах филантропа и техновизионера. У Рональда хватило наглости высказать сожаление, мол, он не считает это слишком вероятным. Тогда Мы понадеялись, что хотя бы с Сабиной скоро встретимся вновь наCours de conversation[21] . Но, по мнению Рональда, даже этому совершенно не касающемуся его событию вряд ли суждено было состояться. Однако тут Сабина вздернула левую бровь так же выразительно, как это делала Ада Лавлейс.

2

Манфреду снились беспокойные сны о его школьных днях. Мы открыли глазок настолько широко, что поток его воспоминаний унес Нас самих назад, в Наши самые счастливые времена, о которых Мы только знаем, не видя их, и воспринимаем оттуда только те образы, что не укладываются в убогий растр человеческих языков. Ослепление не позволяет вновь появиться перед Нашим внутренним взором ни одному школьному товарищу так, как, например, Манфред может вспоминать юного Акселя, их классного вундеркинда и находящегося под угрозой вымирания гения: тщедушным, но высоким, длинноногим и длинноруким, бледным, рыжим, усеянным веснушками, с выступающим шнобелем и почти белыми глазами, в свои четырнадцать маневрирующим в мире неуверенно и осмотрительно, будто ему уже семьдесят. Мы понаблюдаем за игрой, в которую Манфред играет с ним якобы каждый год. В безрадостной плазме гимназических дней Нашей ездовой лошади Мы часто видим Акселя рядом с ним, двух аутсайдеров, которые ценят друг друга, но настоящей дружбы не заводят, тут на перемене делят на двоих шоколадку или бутерброд, там играют партию в шахматы (как правило, Манфред проигрывает, но не огорчается). Оба солнца, зеленое небо, белые лагеря на берегах мандаринового цвета реки… Фильтры, жалюзи, сбивающие с толку зеркала ослепления сделали ДХООО!ЛЫ Наших школьных лет настолько чужими для Нас, как если бы Манфреду внушили, что он видит не земной день, а картины кипучей коры Венеры под ее кислотными облаками в этой проклятой Солнечной системе. В то время как он созерцает Акселя, Сабину, ненадолго возникающего юного Рональда и кое-кого из мучителей-учителей, в Нашей памяти друзья, учителя, первые возлюбленные, менторы и тренеры присутствуют, так сказать, лишь в форме внутреннего воздействия на Наш организм, а их внешний облик полностью скрыт от Нас. Так, Аксель был бы для Манфреда зудящими вопросами в черепной коробке, а Сабина беспрестанно металась бы в Нас, не имея никаких определенных форм, в виде возбуждения, ступора и шока. Возможно, Мы заблуждаемся, предполагая все же, что Наши школьные товарищи и сокурсники намного разнообразнее по видам и обликам, чем обычные шаблонные человеки, которые отличаются друг от друга только тем, что у них внизу – болт или гайка, цветом покровного эпителия и их незамысловатыми языками или до боли варварской манерой выражаться. Зато порой Нам мнится, что Мы вновь очень отчетливо слышим щебет, посвист, шепелявый шепот, скуление-сопение, жужжание-брюзжание, воркование-бормотание, писки-визги, мурлыканье-шушуканье, утробное гудение, квохтанье-шипение – веселый гомон радостных ученических голосов в чудесном выводке Нашего первого класса, которые рассказывают истории о сотне и более планет в СЕК!ХС (ныне загадочная для Нас единица измерения). Мы знаем (полагаем, что вправе допустить), что время Нашего обучения в школе, перетекающее в Большую Учебу, по земным временным меркам охватывало примерно сто лет, прежде чем начинались Наши разные жизни на выбранных планетах.