В то время как пожилой Шевиньяр де Шавиньи, потеряв интерес к небесным телам, уделял все внимание сутолоке на площади у Старой ратуши (лейб-медик и один из охранников бесследно растворились в ней), Элеонора Альбертина по-прежнему не сводила карих глаз с Картезия. Он рассказывал, что Снеллиус дружен и с великим астрономом Кеплером.

–Иоганн Кеплер, о да, – сказала статная графиня, слегка кивнув, так что из-под капюшона выбилась прядь золотых волос и соблазнительно упала ей на круглую щеку. – Дельный математик. Квадраты периодов обращения планет вокруг Солнца соотносятся как кубы больших полуосей их эллиптических орбит. Меня всегда поражает, сколько усилий вы, мужчины, прилагаете, чтобы со всей точностью знать о вещах, которые вовсе не в состоянии изменить. По-моему, звезды можно рассматривать как прекрасные бриллианты – а еще как острия искрящихся гвоздей, запирающих крышку какого-то гигантского темного каземата.

Декарт не успел выразить удивление по поводу мрачных воззрений графини и ее понимания математики, которых она никак не выказывала за прошедшие два дня или, скорее, никоим образом не позволяла предположить у себя их наличие. Не успел, потому что толпа с воплями и непредсказуемыми вспышками насилия теснилась теперь вокруг бьющего вином фонтана и деревянного сарая без крыши, где жарился фаршированный бык. Рожье захватили это зрелище и намечающаяся перспектива исконно народной драчки – ни дать ни взять гиены набрасываются на кусок падали. Он с радостью принял предложение Картезия, мол, пусть он оставит при себе второго телохранителя, а молодой ученый сопроводит графиню обратно на постоялый двор. Именно в этот момент Мы поняли, что нужно действовать немедленно, что вынуждены пойти на замену в ходе игры: с подручной лошади пересесть на истинного клиента, опасного дикого мустанга, чертова молодого жеребца-интеллектуала, который сбросил и затоптал Ысстх! так что та без сознания и полумертвая болталась вверх и вниз в туннеле перехода. Великолепно (как человеческое существо) развитая графиня вдруг стала излучать такую духовную энергию, демонстрировала столь острый и воинственный ум, что Мы практически не сомневались: это не какое-то естественное изменение, а результат технического процесса, переход, осуществленный в лучших традициях Внешнего министерства. Расставшись с мужем, в ком Мы прежде сидели в засаде из осторожности, графиня (и то, что внезапно оказалось в ней!) осталась наедине с Декартом, который должен был оберегать ее, как молодой пес – взрослую львицу. В ее карих глазах сверкали жажда деятельности и насмешка. Зря Мы позволили Рожье отправить ее на постоялый двор под опекой Нашего подопечного, которого самого сейчас, казалось, еще как стоило опекать. Если Мы не ошибались, в новом опасном взгляде Элеоноры Альбертины вспыхнул дух Ысстх! и, что бы это ни значило, выбора, похоже, не оставалось. Мы совершили переход, для человеков абсолютно невидимый, беззвучный, в профессиональном исполнении даже неощутимый, для Нас же это в буквальном смысле инфенестрация, молниеносно переносящая Нас в совершенно иную среду. (Ибо Декарт, возможно, и прав, определив, что здравый смысл –le bon sens – самая распространенная среди людей вещь, но даже если бы у всех человеков были плавники, все равно существовали бы золотые рыбки, щуки и акулы!)