Тем не менее в связи с этим приглашением Мы задавались вопросом, нет ли тут какой-нибудь особой уловки Ысстх!. По какой такой причине она, водя пером Кристины, заманила философа в Стокгольм – но там, похоже, ни на что уже не влияла? Если не существовало никакого иного соблазна, никакого другого гениального человеческого существа мужского рода, на которого ей спонтанно захотелось бы перепрыгнуть, возможно, следовало все же предположить вмешательство Внешнего министерства. Неужели Ысстх! впала в немилость? Или пустилась во все тяжкие, уж и не знаем до какой степени?

Исследовав окружение врача и нынешнего ездового животного ван Вуллена, Мы составили себе более точную картину печальных жизненных обстоятельств Декарта в Стокгольме. В конце жизни он оказался в этом варварски холодном, рассеянном по островам городе, напоминавшем замороженный, расколотый мощными ударами топора мозг гигантского тупого медведя, погруженного в вечную зимнюю спячку. Декарта, с давних пор любившего светлые, теплые комнаты и с младых ногтей привыкшего вволю спать на пуховых подушках, будто созданных для вынашивания идей, безжалостный посыльный вытаскивал из постели в половине пятого утра, запихивал в карету и экспедировал сквозь тьму среди мрачных деревянных домов, скал и ледовых равнин на занятия с королевой, которая якобы только в это время была свободна от предписанных протоколом обязанностей. Подъезжая в полусне, королевский замокTre Kronor , огромное сооружение, он видел лишь темной глыбой, будто наполовину утонувшей в черной ледяной воде. Только когда его ранним утром медленно везли назад, он различал на фоне бледного зимнего неба башни, нелепо сужающиеся кверху, точно из них узловатыми веревками вытягивали душу и здравый смысл.

С конца осени Картезий выходил из кареты в громадный каменный двор замка больным, дрожа в ознобе. Ни разу ему не удалось поговорить с молодой королевой с глазу на глаз. Окруженная напыщенными и раздраженными придворными, не одобрявшими его вредное мировоззрение и подозревавшими, что он хочет, сбив Кристину с толку, сделать из нее католичку (правомолку), она казалась ему одновременно скованной и опасной. Одевалась она так, словно собиралась сразу же после занятий отправиться на охоту, причем она сама представлялась ему пойманным хищником, аффектированной, алчной и сильной, а еще в ней с ее громадными карими глазами и крупным носом он удивительным образом, точно в зеркале, видел собственный портрет из прошлого, когда был задиристым юнцом. Скрещивал ли он когда-нибудь с ней шпаги в интеллектуальной полемике? Он видел это во снах, что считал непозволительным. Она была похожа на оцелота или снежного барса в двойной клетке – ее на удивление сильного тела и ее двора. Он с радостью обсудил бы с ней свои соображения о страстях души, к которым она проявила горячий интерес в переписке. Он размышлял о том, как бы найти возможность для разговора тет-а-тет.