Но уже скоро он так тяжело заболел, что видел только свою комнату и лейб-медика ван Вуллена, этого добродушного усача, которого Нам, вообще-то, почти не требовалось поправлять или подстрекать к каким-либо особым действиям. Погибшая в огне кукла, похоже, ознаменовала начало ужасного конца знаменитого Декарта. Общая слабость и уныние надежно удерживали его от приближения к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, для чего необходимы интеллектуальная смелость и уверенность в себе. На него обрушилась ночь, и, как и в случае с дражайшей леди Лавлейс, Мы не без некоторой печали могли бы покинуть место трудов Наших.

Однако внезапно появился повод надеяться, который даже для Картезия находился за гранью вообразимого. Ибо Внешнее министерство по одному ему понятным причинам предписало ЗХА!БРАНИЕ! и доверило эту миссию именно Нам! Честь ЗХА!БРАНИЯ! выпадает в лучшем случае одному из ста высокоодаренных (опасных, обнаруживающих портал) человеков. Тут Нам приходилось признать, что автор «Discours» и «Meditationes» был не прав, полагая, будто душа способна совершенно свободно парить в воздухе и путешествовать среди звезд, подобно птице. Его разум нельзя было спасти без мерзнущих в морозном феврале и в то же время горящих в лихорадке остатков его тела. Мы тоже были вынуждены физически (хотя воспоминание о теле у Нас было вновь отобрано ослеплением) отправиться ненадолго в безотрадную террестрическую Солнечную систему на допотопной колымаге, предстающей в телескопах человеков в виде стремительно промелькивающих светлых полос, каковые они чаще всего сводят к сигарообразному объекту межгалактического происхождения, способному совершать пугающие, противоречащие законам скромной земной физики движения, перед тем как снова исчезнуть, словно его поглотил космос. На борту у Нас находился погруженный в глубокий криогенный сон Картезий, в то время как в шведской столице процесс умирания вместо него проходили неотличимая от оригинала копия его тела и определенные базовые ментальные функции.

Правда, множество мелких несоответствий копии (которая говорила, горела в лихорадке, корчилась, покрытая потом, на деревянной койке в продуваемой сквозняком комнате в том мрачном Стокгольме 1650 года) оригиналу, спасенному в Нашем транспортном средстве, складывались в не вполне согласованную картину болезни, что могло смутить специалиста. Так, вновь оставленный Нами наедине с самим собой внимательный лейб-медик ван Вуллен, после того как Мы отключили копию Картезия, составил логично абсурдное медицинское заключение, позволявшее наряду с воспалением легких предположить и отравление больного.