— Да главное что направление правильное, — вмешался Илья. — А там допилим, доведем, причешем, и все будет нормально.

— С понедельника продолжаем? — уточнил я.

— А что, Дмитрий Сергеевич? Уже хотите забросить? — язвительно спросила Василиса. — Продолжаем, конечно.

— И в мыслях не было, — невозмутимо ответил я.

Василиса кивнула, хоть и читалось еще недоверие в ее глазах. Слишком резкая перемена, в случае людей типа Волконского такое всегда пахло гнильцой, так что я ее не виню. Главное — работать будет, а личное отношение — дело десятое.

— Тогда до понедельника, — сказала она.

По пути домой я подводил уже собственные итоги. Отношения с Василисой потеплели примерно на полградуса — она относилась ко мне почти так же, разве что обращалась по имени-отчеству, хоть проект ее и зацепил. Зато с Ильей общий язык нашли без проблем, его непредвзятость и согласие со мной работать даже в каком-то смысле смущали. В целом же формировалась настоящая команда, и это не могло не радовать.

А главное, как и сказал Илья, мы хоть и не нашли решения, но доказали самурешаемость проблемы. А значит, вся наша дальнейшая возня уже точно не будет напрасной.

И в конечном ее успехе сомнений отчего-то не возникало. Сделаем, непременно сделаем. И это будет вышка, пушка, бомба! Ну, не в прямом смысле, оборонка пока еще не по моему профилю (хотя чем черт не шутит?), но проблема-то была, и носила глобальный характер. Я один из первых ее заметил и первый начал решать. Если смогу — начало будет потрясающее.

А я смогу. Иначе-то не умею.

Домой я шел медленнее обычного, мысленно переваривая итоги недели. За окнами магазинов горел все тот же тусклый свет питаемых кристаллами ламп, редкие прохожие торопились по своим делам, но я впервые по-настоящему видел этот город. Не как декорацию к похмельным будням старого Волконского, а как место, где можно что-то изменить.

— Дим, — сказал Баюн, когда мы поднимались по лестнице, — а ты понимаешь, что сегодня пятница?

— Ну да. И что?

— Ты дома. Трезвый. В семь вечера. В пятницу, — кот остановился на площадке и уставился на меня. — Еще раз: не в кабаке. Не в бане. Не в игорном доме. И трезв, как кристалл. Я такого Волконского в жизни своей не видел.

— Но теперь-то видишь, — я открыл замок и потянул дверь на себя. — Хотя я ведь и не совсем Волконский, но…

— Да и хорошо. Таким и оставайся, «совсем Волконский» был совсем… Волконским.

Я еще никогда не слышал, чтоб в произношение чьей-то фамилии вкладывали столько чувства. Будто бы ни одно другое слово, каким он мог бы назвать старого хозяина, не могло бы быть более оскорбительным.