Коля Воробьев. Вечно улыбчивый, все понимающий, и была у него характерная черта, которую очень ценил Волконский, и которая настораживала меня. Он в основном слушал, а если и говорил, то больше про собеседника, и почти никогда про себя, в каком бы подпитии ни пребывал. Наваривался на каких-то схемах, суть которых знал только сам, да и то не факт. Определенно неглупый. Мог бы подняться и выше, но предпочитал не светиться. Таким образом, Коля был единственным, кто в «нашей» компании оставался по выбору.
Леха Барских. Такой же чинуша, только из другой госконторы, со своим профилем и своими наварами. Волконский в нем видел родственную душу, и неспроста.
Были и другие, один другого краше. Но думать о них особо не хотелось.
Иногда я, то есть старый Волконский, еще захаживал в игорный дом. Карты, рулетка. Но, как ни странно, в хлам не проигрывался. Несмотря ни на что, Волконский отчего-то всегда знал, когда остановиться и выйти. Одна из его немногочисленных сильных черт.
Ох, ну и воспоминания. Будто в помоях искупался. Но что поделать? То был он, а не я. Каяться за чужие грехи я не собираюсь, а вот расхлебывать придется.
Нужно было продолжать. Узнать немного о более глобальной картине, понять, где вообще живу.
— Так, а страна у нас… — я снова заговорил, чтобы запустить процесс. — Уцелевшая Российская Империя, верно? И правит… Николай Четвертый?
Баюн удивленно посмотрел на меня.
— В смысле — «уцелевшая»? У вас что, не так?
Глава 2.1
— Не-а, — я покачал головой. — У нас Империя рухнула в тысяча девятьсот семнадцатом.
— О как. Что произошло? — в голосе кота прозвучал неподдельный интерес.
— Сначала Февральская революция, потом Октябрьская, потом Гражданская война между красными и белыми…
— Февральская и у нас была. А что за красные с белыми?
— Долгая история, — я махнул рукой. Кто хочет рассказывать про свой мир, когда вокруг чужой и непонятный, а в нем еще жить?
— И что, даже магия не помогла? Или у этих ваших революционеров маготех был пожирнее?
— Так у нас магии нет, — ответил я. — И маготеха, следовательно, тоже.
Баюн на несколько секунд замер. Он смотрел на меня с выражением такого искреннего, глубочайшего сочувствия, на какое только способна кошачья морда.
— Батюшки, — наконец выдохнул он. — Ну и убогий же у тебя мирок. Как ты там жил, бедолага, даже не представляю.
И снова волна чужих знаний, на этот раз из истории.
Воспоминания Волконского на эту тему были скудными. Он никогда не интересовался политикой или прошлым, живя по принципу «до меня ничего не было, а после меня хоть потоп». Но какие-то базовые вещи в его голове все же отложились.