Семнадцатый год. Местная версия Февральской революции, отречение императора в пользу своего брата, поддерживаемого революционерами. Именно тогда состоялась и другая революция, маго-технологическая. Магия перешла из привилегии дворянских родов и немногочисленных самоучек в массовое явление. На ее основе разрабатывались новые технологии, включая военные, с использованием специальных кристаллов, из простолюдинов воспитывались маги… Этот технологический скачок дал людям работу, крестьянам — невиданные урожаи. Причины для бунта попросту иссякли, когда жизнь начала налаживаться.

В итоге Империя устояла, трансформировавшись. Но, как это часто бывает с монополистами, быстро почила на лаврах. Зачем изобретать что-то новое, если старая схема — добыча первичных магических кристаллов — и так приносила огромные деньги?

Эта система «работает — не трогай» и стала приговором для таких городов, как Каменоград.

Когда-то он являл собой жемчужину Урала, построенную вокруг богатейших месторождений. Четверть миллиона жителей, заводы во всю работали, жизнь кипела, била ключом, и совсем не разводным и не по голове. А потом, за полвека хищнической добычи, шахты истощились.

Обычная история.

Закрывались предприятия, что работали на местном сырье, люди, трудившиеся на них, закономерно теряли работу и уезжали. Только тень былого величия и осталась: сто с небольшим тысяч населения, полупустые улицы и ощущение всеобщего упадка.

А столица? Да чхала столица на проблемы провинции. Как только денежный поток иссяк, Каменоград превратился в убыточный, проблемный актив, от которого отмахивались стандартными бюрократическими отписками. Ни помощи, ни вложений. Вот и оставалась ему медленная, мучительно растянутая агония.

Запущенный, умирающий проект. И никто не знал, что с ним делать, а скорее всего просто не хотел ничего придумывать.

Я потер виски. В голове от всех этих новых знаний образовалась совершенная каша.

Но хотелось мне знать еще одну вещь. Было ли практическое применение у этой информации? Скорее всего нет. По крайней мере, не сейчас. Но мне хотелось знать.

— И про отца припоминаю, — сказал я тихо. — Сергей Григорьевич Волконский, так ведь? До меня ты служил ему.

Кот, до этого сидевший расслабленно, подобрался. Его взгляд приобрел серьезность, в какой-то степени граничившую с мрачностью.

— Он самый. Хороший был человек. С ним работать было легко и приятно.

От этих слов, признаюсь, стало как-то тоскливо. Пусть я его и не знал, но смерть хорошего человека всегда была печальным явлением.

— А со мной… то есть с Димой Волконским — нет? — спросил я, хоть вопрос был еще более очевидным, чем «говорит ли Баюн?»