— За упокой души честного человека, — сказал он, поднимая стопку и глядя мне прямо в глаза.

— За отца, — мой голос прозвучал глухо, но твердо.

Мы выпили, не чокаясь. Я наконец-то взялся за свое жаркое, которое все еще было горячим, спрятанное в глиняном горшочке. Теперь, когда напряжение отпустило, захотелось есть. И жаркое, справедливости ради, тоже было отличное — что мясо, что картошка таяли во рту, соли было ровно столько, сколько надо, отличный ужин.

А пока я насыщал тело, князь, похоже, собирался подкормить мою душу.

— Ваш отец, Сергей Григорьевич, был лучшим из нас, — Милорадович откинулся на спинку стула, внимательно наблюдая за мной. Я заметил, как его взгляд скользнул по залу, машинально оценивая обстановку, отмечая, кто где сидит, кто с кем говорит. Отмечал и я, пользуясь воспоминаниями Волконского о местной публике.

Вот за столом у сцены купец первой гильдии Волошин, пьяный в дым, пытается обнять девицу из оркестра. Дальше — начальник городской полиции с двумя подчиненными делают вид, что просто ужинают, но глаза бегают по сторонам. Я это делал осознанно, а Милорадович — будто по привычке. Привычке разведчика или контрразведчика.

— Честный, принципиальный, дотошный до мелочей служака, — продолжил князь. — Он видел систему насквозь, со всеми ее изъянами и гнилью. Его честность и неподкупность были опаснее любого боевого заклинания для тех, кто привык жить воровством. И именно поэтому он мертв.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес сказанного. В памяти тут же всплыл образ отца Волконского — не из чужих воспоминаний, но с того портрета в старом платяном шкафу. Усталый человек с честными глазами. Человек, который пытался плыть против течения.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, лезете ровно в то же пекло, — продолжил князь. — Ваша работа по системам отопления выполняется блестяще. Структурированно, глубоко, эффективно. Я читал ваши отчеты. Это уровень столичных аналитиков, а не провинциального советника. Но вы заходите слишком далеко, хотите лечить болезнь, а не симптомы. И это заметил не только я. Это заметили те, кому невыгодно, чтобы система работала, кому лечение этой «болезни» помешает. Те, кто наживается на ней.

— Те, кто убил моего отца?

От этого вопроса удержаться не получилось. Я должен был знать.

Милорадович слегка улыбнулся, хоть и не читалось в этой улыбке ни доброты, ни радости.

— Тем, кто убил вашего отца, для продолжения махинаций понадобился бы спиритический сеанс. И не один, — сухо ответил он. — Вы же не думаете, право слово, что я просто так оставил бы смерть доброго друга?