Так юные Клавочка и Люся оказались в детском доме. Держались они всегда дружно и шли по жизни рука об руку. Это их и спасало. Поддерживали дружбу они и в послевоенные годы, когда у обеих уже были семьи. Мужья их погибли на войне. И у Клавы, и у Люси остались дети, которые росли практически вместе считали друг друга кем-то вроде братьев и сестер. Много-много лет женщины прожили в больших коммунальных квартирах по соседству — на улице Кирова, постоянно перезваниваясь и встречаясь. И теперь, получив долгожданные двухкомнатные квартиры, они продолжали ходить друг к другу в гости. Двум женщинам-ровесницам с похожей судьбой всегда было о чем поговорить.

Каждое утро Люся и Клава приходили на работу вместе и уходили тоже вдвоем. Их мужья погибли на войне, никого из родни, кроме детей, у них не осталось, а посему были женщины были друг другу как родные сестры. Поэтому вполне понятно, что тетя Клава не находит себе места от горя, зная, что ее дражайшая товарка лежит в больнице с ножевым ранением.

Вот только, мне кажется, тетя Клава несколько преувеличивает и сгущает краски, рассказывая про какую-то банду преступников. Не зря говорят: «У страха глаза велики». Парень, напавший на тетю Люсю у подъезда дома, скорее всего, был обычным отморозком. Вряд ли он входит в состав какой-то преступной группировки. Странно было одно — нападение произошло именно в день, когда Люся получив зарплату, шла домой.

— Гарнитур она себе хотела прикупить к Новому Году, — шмыгая носом, говорила в столовой собравшимся вокруг нее работницам Клава. — Как раз ее очередь подошла. Мы с ней еще выбирать ходили вдвоем, потом заказывали. А старую, довоенную, она забирать не хотела из коммуналки. Говорит, новая квартира — новая жизнь. Не хотела в Новый Год со старым барахлом входить… А теперь вот в Новый Год с ножевым войдет… И откуда эта зараза рыжая знала, что у нее деньги при себе имеются. Она их только-только с книжки сняла…

— Ничего, Клава, ничего, — успокаивали товарку работницы. — На-ка лучше, выпей еще чайку, полегчает…

— Нет, не полегчает, — отрицательно качала головой безутешная подруга и снова с упрямством повторяла: — банда это. Чует мое сердце — заляжет сейчас этот мерзавец на дно, а потом снова объявится.

* * *

— Денька! Денька! — окликнул я товарища, уже набиравшего номер. — Будь другом, дай позвонить, а? Ну дай! Позарез нужно?

— Что, вопрос жизни и смерти? — удивленно спросил приятель. — Подождать пару минут не можешь? Уйдет куда-нибудь твоя ненаглядная?

— Потом вместе погогочем, лады? — оборвал я его. — Да, вопрос жизни и смерти. В прямом смысле. Позарез позвонить надо, ну уступи, а?