Дело еще боле усугубляли типично перепелкинские мысли — все, дурак, терзался: как там выборы? Кто победил? Как будто хоть что-то от этого изменилось бы, ведь ясно, что в избирательной системе всегда побеждают те, кто дергает за нити, в чьих руках все: от телевидения до подметных бульварных листков. Одни и те же люди определяли, определяют и будут определять политику и всю жизнь, здесь, в долине Анауак, их называли «те, кто всегда ест этцалли». «Жирные пожиратели лепешек», одним словом. Перепелкин-Асотль сам таким был… и оттого сейчас сам себя стыдился. Стыдно было за ту пустую и никчемную жизнь. Ну, сам всего достиг, ну, деньги были, власть, успех… и что? Счастья-то не было, даже намеком… Ну, не считать же за счастье «Линкольн» с охраной, рестораны да хитромудрую плутовку Леночку… Предавшую его совместно с одним из тех, кого считал лучшими друзьями.
И где же оно, счастье? Родная дочь — и та от него отшатнулась, а он ведь все для нее… По крайней мере старался, ни в чем не отказывал, а возможности имелись большие — может, это и оттолкнуло? Все суетился, суетился: презентации, подставы, разборки… выборы, наконец. И для чего все, зачем, к чему? Уже и не вспомнить, когда был счастлив… Ну разве что играя джаз — это да. А в остальном — и вспоминать нечего. Не было никакой жизни — один гнусный бизнес. Забирал все время, высасывал все жизненные соки… Пока наконец не высосал.
И вот теперь Геннадий Иваныч Перепелкин — Асотль. Молодой индейский парень, для своих лет добившийся уже немалого… И снова теряющий любовь!
Нет! Нет!
Не думать об этом!
Ведь уже и здесь есть друзья, есть возможность забыться, расслабиться… Тла-Тла, юная жрица богини порока, ушла уже, но звала, звала в гости в храм Тласольтеотль, и, сам не зная почему, юноша чувствовал тягу к этой девушке… Может, это потому, что она такая необычная? Такая раскованная, развратная и с ней легко? Хотя нет, не только из-за этого. Было в этой жрице что-то еще, что притягивало… Да, наверное, эта легкость, легкость общения — попили вина, пообщались, переспали, получили удовольствие, разошлись. Разбежались, оба вполне довольные друг другом, — и никаких проблем. Вот эта легкость, наверное, и была сейчас Асотлю нужна — отвлекала от тяжелых мыслей.
Дернулась на двери циновка:
— Ты спишь, мой командир?
— Облезлый тапир тебе командир, — хрипло засмеялся сотник. — Не стой у порога — заходи.
Мягко, по-кошачьи ступая, в комнату вошел Касавач-Казанова, элегантный, красивый и весь какой-то порочный, испорченный…
«То-то ты сам нынче — образец добродетели», — сам на себя огрызнулся Асотль и, кивнув на плетеную бутыль с бражкой, спросил: