Завтра — день засухи. Праздник надежды на новый урожай, праздник знати и воинов — Тескатлипока считался и их покровителем тоже.
Завтра… Завтра его, Асотля, уже не будет… То есть он будет, но уже не он, а освобожденная от тела душа, не здесь, а в ином — хочется верить, более счастливом — мире. Кстати, наверное, там его ждет не дождется Шочи!
Эх, сюда бы сейчас этого парня! Насладился бы, попробовал женщин… В конце концов — что он видел в жизни? А сам Асотль?
Нет, кальмекак, друзья-приятели — это само собой. И — Ситлаль, Звездочка. Да-а, недолго длилось их счастье. Что ж — на все воля богов, видать, и Асотль, и Ситлаль плохо их почитали. Хотя, с другой стороны, собственной-то крови не жалели, а что они еще могли? Принести в жертву раба? Пленника? Так еще не дошло дело до военных походов… Чуть-чуть не дошло. Увы.
Пьяный, в окружении прекраснейших, покорно и восторженно исполняющих любую прихоть женщин, Асотль и не заметил, как наступил вечер. Уснул, и рука его расслабленно свесилась с ложа…
А в двух кварталах от храма, во дворце верховного вождя Ачитомитля, горько плакала Звездочка…
Глава 9 Сердце Осень. Санкт-Петербург Она мечтала о волосатой мужской груди, о запахе мужчины. Франсуа Мориак. «Мартышка»
Вот так вот, дожил.
Предали, сдали — и любовница, и лучший друг. И главное — зачем? Что он им такого сделал? Зависть… Обычная людская зависть? Может быть, может быть…
Таблетки из сине-красной коробочки, что вручил доктор, Михалыч отвез на анализ. Потом позвонил: все, как и предполагалось, яд.
Особый, коварный, действующий не сразу и практически не оставляющий никаких следов: просто внезапно прихватило сердце. Инфаркт. Инфаркт — без всякой надежды. Надорвался, бывает, возраст, знаете ли. Да и перенервничал — выборы.
Почему, Господи? Почему?
Он так и спросил любовницу, когда та, ничего еще не подозревая, явилась:
— Зачем?
И показал коробочку.
Леночка дернулась — поняла, не дура, далеко не дура. Но тогда тем более — зачем?
— Ну? — Геннадий Иваныч терпеливо ждал ответа… Понимая, что вряд ли дождется. — Зачем ты это сделала, тварь?
— Я тварь⁈ — Девушка взорвалась, взвилась вдруг, словно рассерженная, выпустившая когти кошка. — А ты — не тварь? И такие козлы, как ты!
— Что же я тебе сделал плохого? И чем доктор лучше меня?
— Ничем! Такой же козел, прав был Уэльбек! Все вы, богатые мужики, — сволочи, редкостные твари, даже не представляете, какие редкостные…
Леночку понесло в истерику, а Перепелкин и не пытался ее успокоить, просто сидел, слушал.
— Ты спрашиваешь — почему? А ты знаешь, как я жила? Не-ет, вам, столичным, московским да питерским паразитам, этого не понять! Я ведь хорошо училась, школу с серебряной медалью закончила, но дальше, куда хотела, не поступила бы… Не на что! Да и учиться хоть где — тоже не на что, родители — бюджетники, получают копейки… А я бы очень хотела, чтобы у них была обеспеченная старость… О, он еще спрашивает! — Девушка уже почти шипела, злобно и страшно, с совершенно непостижимо искренней ненавистью. — Наш, российский мир жуткий… Это только кажется, что молодым можно всего добиться; без связей, без помощи родителей поди попробуй! Мне еще повезло — я красивая, да и вроде не дура. Но вот в университет поступила не сама — хотя должна была бы, а только после того, как ты позвонил, проплатил, устроил. Спасибочки, богатенький Буратино! О, как я ненавижу тебя и таких, как ты! Ненавижу… Вы же всю, всю страну под себя испоганили, гнусные похотливые твари! Дай сигареты…