Впрочем, очень может быть — все показалось, нервы…
Рассудив так, Асотль решительно направился на окраину… И тут вдруг услышал крик. Явно женский или детский — короткий, сдавленный, словно бы кого-то душили.
Молодой человек застыл, прислушался… Крик повторился. Рядом, за кустами, послышалась какая-то возня, плохо было видно — уже начинало смеркаться и садящееся за горами оранжевое жгучее солнце било прямо в глаза.
Вот снова крик:
— Помогите!
Асотль, уже не раздумывая, бросился бежать, жалея лишь об одном, что нет при себе верного макуавитля или хотя бы обсидианового ножа.
Быстрее! Еще быстрее.
Прыжок. Теперь раздвинуть кусты… Вперед!
Вот они!
То, что он увидел, напомнило Перепелкину-Асотлю до боли знакомое действо, происходившее иногда в конце семидесятых годов во время танцев сразу за сельским клубом: трое оболтусов явно пубертатного периода — лет по пятнадцати-семнадцати на вид, — разгоряченные парой бутылок портвейна (агавовой бражки, употребление которой для ацтекского подростка — смертный грех, за который вполне можно было угодить на жертвенник), раскладывали под кустом тоже не такую уж и трезвую барышню, на вид ровесницу опоросков. Барышня, явно предчувствуя что-то нехорошее, как могла, отбивалась и верещала:
— Пустите, пустите… Не надо!
В общем, ничего интересного. Опороски, верно, еще во время праздника не совсем адекватно восприняли благосклонные взгляды девчонки, а может, и не только взгляды, а еще и улыбку — кто знает? Перпелкин за свою жизнь навидался таких девок, особенно в ранней юности: вырвутся из-под мамкиной опеки, винишка выпьют, наденут юбку по самое некуда, еще и лифчик часто специально забудут — и пошли на танцы парней смущать! А потом вот верещат: ах, помогите-спасите, изнасиловали! Изнасиловали? Да что вы! А кто вас заставлял такую зовущую юбочку надевать? Не юбочка, а какая-то ленточка, задницу и то не прикроет. Ах, вы еще и кататься с ними поехали? На мотоцикле? Ой вы, девки, и дуры. Что же теперь кричите?
Вот так, похоже, и здесь…
— Что, не дает? — облокотившись о дерево, лениво осведомился Асотль. — Плохо просите. Лаской надо, лаской!
Опороски разом обернулись, один из них выхватил из-за пояса плоскую деревянную дубинку:
— Иди куда шел!
— Что-что?
— Говорю — проваливай!
Гопота — она везде гопота, хоть здесь, у ацтеков, хоть в каком-нибудь леспромхозе: с такими говорить — только время зря тратить, лучше сразу бить. Вот это они понимают!
Асотль и не говорил больше: развернулся и прыгнул, угодил в ногой в грудь одному… Второму… У третьего выхватил дубинку да как дал по заднице! Опоросок завыл, поспешно скрываясь бегством, его незадачливые собутыльники уже давно ретировались и лишь угрожающе кричали из-за кустов. Что-то типа: вот, попадешься ты нам пьяным да связанным… Знакомая песня.