— Филатов, ты обалдел? — тихим шепотом ругается девчонка, и смотрится это до невозможного смешно и совсем не грозно. — Что сразу Филатов?

— Какие, на фиг, органы записи актов гражданского состояния? Мы так не договаривались! — рассерженно шипит Аленка, намереваясь высказать все, что она думает о моей безответственной и беспринципной персоне. Но я не даю ей такой возможности, обхватывая тонкую лодыжку двумя пальцами и дергая Кнопку на себя, отчего она падает на подушки и замолкает. Я же нахально пользуюсь ее секундным замешательством и нависаю сверху, удерживая часть веса на локтях. Приклеиваюсь к невероятной синеве ее красивых глаз и не могу оторваться, все глубже увязая в непонятных чувствах, которым сам не могу дать названия.

— А, может, договоримся? — хрипло роняю, пугая Ваську своими шутками, которые больше не шутки, и подчиняюсь естественной, как кислород или вода, потребности.

Сначала я осторожно пробую пухлые приоткрытые губы на вкус и смелею, не получая ровным счетом никакого сопротивления. Углубляю превращающийся в ненасытный поцелуй, попутно фиксируя Аленкины запястья над головой, прижимаюсь к ее дрожащему телу своим и, кажется, слышу, как с лихим свистом съезжает моя крыша.

Терпкое желание растекается по венам, перемешиваясь с невыразимой нежностью, и подталкивает ближе к обрыву. Уговаривает сжимать пальцами голые предплечья и прикусывать синюю жилку, бьющуюся рядом с ключицей. И я подчиняюсь примитивным инстинктам, требующим сделать эту девушку своей, подцепляю край хлопчатобумажной майки на тоненьких бретелях и тяну ткань наверх, не сразу соображая, что мы больше не одни в наполненной напряжением комнате.

— Дети, вас во сколько завтра будить? Ой!

Наполненный бодрым энтузиазмом голос выливается на нас с Васькой ушатом колодезной воды, и мы отскакиваем друг от друга как пойманные с поличным школьники, евшие вместо борща — чипсы. Мама всезнающе улыбается и, выразительно изогнув бровь и погрозив мне указательным пальцем, скрывается за дверью. Я же никак не могу отделаться от липкого разочарования, заполняющего ноздри, легкие и рот.

Для того, чтобы понять, что романтический момент безнадежно упущен, не нужно быть Нострадамусом. Достаточно лишь краем глаза глянуть на озабоченную Кнопку, возводящую барьер из подушек и одеял между двумя половинками кровати. И витиевато так, непечатно ругнуться.

— Ален, ты серьезно? — я присаживаюсь на свою сторону постели и, устало вздохнув, изучаю этот апогей абсурда. — По-моему, советский кинематограф плохо на тебя влияет.

— Надо разграничить это безобразие раз и навсегда, — серьезно повторяет она за ветеринаром Любешкиным и продолжает увеличивать пушистую тканевую гору.