— А сумка? — буркнул светло-русый, кивая мне под ноги, на генеральский саквояж.

— Там его вещи. Можете забрать, — ответил я. — К вам у нас нет претензий. Просто уезжайте из города. Но если станете рыпаться, за нами не убудет.

Парни переглянулись, заговорили между собой. С такого расстояния я не мог слышать, о чем они болтают.

— А что, если будут мстить? — Шепнул мне Женя, стоявший по правое плечо.

— Не будут, — ответил я. — Фомин был давно уже им не нужен, но он много знал о каждом из них. И потому мог шантажировать.

— Фурсов рассказал?

— Нет. Нерон. Если бы я ожидал, что они пойдут против нас, Женя, мы бы тут не стояли.

Женя нахмурился. Покивал.

— А где девчонка? — Крикнул третий.

— Девушка у нас, — ответил я. — Она не в себе. Как отойдет, мы о ней позаботимся.

Троица снова стала совещаться. Наконец, светло-русый сказал:

— Вещи мы заберем. Вы нас тут не видели. Мы никогда не встречались.

— Само собой.

Он еще раз оглядел своих. Потом медленно пошел мне навстречу. Я вынул руки из карманов. До этого я сжимал в правом пистолет, но когда оперативник тоже извлек руки, держа их на виду, я решил, что не стоит провоцировать перестрелку.

Подняв саквояж, я направился к светло-русому. Сблизившись, мы стали друг напротив друга. Светло-русый внимательно меня осмотрел. Я его. Мужчине, вероятно было около тридцати пяти лет. У него был волевой подбородок и крупноватый ровный нос. Небольшие голубые глаза смотрели из-под едва видимых бровей.

— Молод ты, — вдруг сказал он. — Я думал, Виктор Летов будет постарше.

— Все так думают.

Мужчина поджал большие губы, покивал. Я протянул ему саквояж.

— С Фоминым покончено? — Спросил он вдруг.

— Покончено. Он заткнулся на веки вечные.

Светло-русый обернулся к своим, ждавшим его у машины.

— Понял, — только и ответил он, взяв саквояж.

Когда мужчина направился к своим, я проводил его взглядом.

Захлопали двери. Оперативки погрузились в джип. Ровным тоном зарокотал мотор «Чероки». Машина медленно сдала назад и развернулась. Покатила к неспокойному перекрестку. Остановилась, пропуская грузовоз.

— Неужели все? — выдохнул Степаныч, подступив с левого плеча.

— Все, — ответил я ему. — Едем, мужики. Нам всем нужно отдохнуть.

Несколько месяцев спустя…

Февраль девяносто четвертого года, привычным делом, морозил. Я поднял взгляд к брюху протянувшегося надо мной Урицкого моста. Его каменные плиты-ребра поблескивали от наледи, растаявшей и стекшей с дороги днем и подмерзшей к вечеру.

На пустой улице Мира горели немногочисленные фонари. У обочин дороги лежали хлопья смерзшейся слякоти. Одинокая восьмерка пробежала куда-то вперед и завернула по изгибу дороги. Скрылась за массивом старинных дореволюционных домов.