Марина отняла руку от лица и еще раз глянула на Амадеуса. Нет, с этим сейчас бесполезно говорить: совесть у него либо еще не сформировалась, либо уже атрофировалась.

Со вздохом покачав головой, Марина сделала еще шаг и уставилась в прозрачные глаза красавчика Шермана.

— Я… честно… последний раз… — забормотал тот, мигом растеряв весь свой лоск. — Мы вообще не специально. Пели просто так. А потом кто-то из толпы бросил монетку, вот Модька и предложил…

«Деньги развращают, — прокомментировал внутренний голос эту вялую попытку оправдаться. — Детям деньги вообще нельзя, пока не разберутся, как мир устроен. Акцентуация на деньгах делает людей бедными в прямом и переносном смыслах. А тут еще и нет положительного родительского примера…»

Марина была с этим полностью согласна. Но, увы, ни за одну беседу, ни даже за целый урок нельзя сменить в человеке финансовую парадигму.

Шермана она тоже оставила. Сделала шаг и уставилась на… Криса.

«Ба! — воскликнул внутренний голос. — Мы ж его оставили в городе только при условии, что он замаскируется и будет сидеть ниже травы, тише воды!»

«А он и замаскировался», — Марина глянула на праздничную маску, сдвинутую сейчас на рога демона. Идиотская обезьянья рожа издевательски смотрела на нее пустыми глазницами, потому что повинная голова была опущена.

Марина глянула в глаза этому рогатому предателю. Крис зажмурился, как будто в ожидании удара, и втянул голову в плечи. А Марина поняла, что нет таких слов, чтобы объяснить ее разочарование в собственном педагогическом таланте. А уж хоть как-нибудь исправить этих уголовников и вовсе не было ни единой надежды. Крис ей это только что доказал.

«А ты правда надеялась их перевоспитать? — хмыкнул внутренний голос. — Брось. Воспитанием занимается общество и семья. Семей у них нет, а общество внушает им, что они изгои и преступники. Ты со своей моралью для них — как дрессированная обезьянка в цирке: забавно, не более того».

«Заткнись», — мрачно оборвала она своего собеседника, и в кои-то веки тот послушно ушел «на дно».

Крис, наконец, осмелился поднять на нее взгляд. Взгляд был сложный. В нем смешались и страх наказания, и природное желание всем перечить и ничто не принимать всерьез, и стыд. Вот только был ли это стыд за содеянное или же стыд за то, что попался?

«Бесполезно», — мысленно вздохнула она и тяжело развернулась, чтобы пойти в корпус. Свинцовое одеяло моральной усталости снова вдавливало ее в землю, делая каждый шаг пыткой. Ей захотелось прилечь и пару часов поглядеть в одну точку. Какой смысл был менять один мир на другой, если она не поменяла себя? Как в прошлом мире была посредственностью, так и здесь, похоже, никого своим талантом удивить не могла.