— Ты — витязь, — сурово говорил он. — Твое место в сече, в гуще битвы. Но ты так же и волхв. Твое место — между мирами, в точке равновесия. Ты должен уметь и мечом рубить, и словом удерживать. Иначе твоя сила будет неуклюжей и слепой. Как топор дровосека в руках ребенка.

Я просыпался с головой, раскалывающейся от напряжения, но с новым пониманием. С новым кусочком мозаики, постепенно складывающейся в единую картину.

Дни текли. Боль становилась привычным спутником, а затем и союзником — она говорила мне, что я жив, что я двигаюсь, что я расту. Сила, неохотная и строптивая, вновь понемногу начинала признавать во мне хозяина. Меч снова стал частью руки, а не просто железной палкой.

Я все так же сидел в каменной гробнице, один на один с тенями прошлого. Но я уже не был сломленным изгоем. Я стал кузнецом, заново выковывающим себя. Сохранившим старую форму, но наполняющим ее новым, закаленным содержимым.

И я знал — скоро придет день, когда печать с кургана будет снята. Не для того, чтобы впустить нового страдальца. А для того, чтобы выпустить того, кто пришел сюда умирать, а уйдет — чтобы сеять смерть среди своих врагов.

Время в кургане потеряло привычный ход. Оно сгущалось вокруг меня, как смола, вязкое и тягучее, подчиненное лишь ритму боли и воли. Дни и ночи смешались в единый мучительный и прекрасный процесс ковки. Я уже не просто восстанавливал себя — я переплавлял.

Мои тренировки с мечом стали иными. Я больше не отрабатывал удары. Я вел бои с призраками. Стены кургана растворялись, и я видел Высшую нежить.

Не тех несчастных мертвяков, что ковыляют по воле некроманта. Нет. Ту нежить, что рождается в местах великой скорби и крови сама по себе. Ту, что думает, помнит и ненавидит все живое ледяной, бездонной ненавистью, накопленной за века.

Я снова стоял на валу старого городища, засыпанного снегом и пеплом. А они шли. Мертвые князья в истлевших кольчугах, с синими, сияющими глазами-углями. Их клинки не тупились, их щиты не пробивались обычной сталью. Они двигались в жуткой, идеальной тишине, нарушаемой лишь скрипом ветра в их пустых грудных клетках.

«Не рубить! — кричал я тогда своей дружине, голос срывался в визг от ужаса и напряжения. — Кости слишком крепки! Режь сухожилия, вали на землю и добивай! Огнем!»

Я повторял это сейчас. Мое тело, исполосованное мышечной болью, выписывало не широкие, размашистые дуги, а короткие, отрывистые, точные выпады. Я целился в невидимые суставы, в подколенные сгибы, в основание шеи. Каждый удар сопровождался скупым выдохом и вспышкой внутренней силы, которую я учился вкладывать в сталь — крошечный сгусток солнечного пламени, способный испепелить скверну.