Когда старший милиционер Смирнов ушёл, Муза заперлась в комнате и плакала. Все понимали и с сочувствием не лезли. Белла было сунулась предложить стакан сладкого чаю, стучала, стучала, звала, но Муза ей даже не ответила.

Ладно, ей нужно привыкнуть и смириться.

Я докурил, затушил окурок и вышел в коридор. Там, на новенькой деревянной лошадке, катался Колька. При виде меня он просиял и хвастливо сообщил:

— Дядя Муля, смотри, а у меня есть лошадка!

— Где взял? — деловито спросил я и добавил грустным завистливым голосом. — Я тоже такую хочу.

— Дядя Жасминов подарил! — захлёбываясь от восторга, сообщил Колька и сказал громким счастливым шёпотом, — а баба Полька побила дядю Жасминова. Папиным сапогом.

— Зачем? — удивился я.

— Так он папку спаивает, — рассудительно сказал Колька и дёрнул лошадку за деревянную гриву, — уже второй день. Сидят в чулане и водку пьют. И песню про коня поют. Папа тихонько, а дядя Жасминов громко. Бабка Полька сильно ругается. Не любит она эту песню. А я считаю, всё правильно, раз подарил мне лошадку, значит пусть поёт про коня.

Я согласно покачал головой и пошел к себе в комнату.

Там я с жадностью посмотрел в сторону недочитанного томика с приключениями Эдмона Дантеса и уже предвкушал уютный вечер с интересной историей. Но не успел причитать даже один абзац, как в дверь постучали.

Нужно срочно выяснить, кто открывает дверь, когда звонят Муле (четыре раза). Я оборву этому энтузиасту уши!

Я поплёлся открывать дверь. Стопроцентно кто-то из соседей с личными проблемами и в поисках совета. Может быть даже Лиля.

Но нет. Я ошибся. И на пороге комнаты мне улыбались (несколько натянуто, но всё же)… родители Мули (!).

Так что Герасим был абсолютно прав — Мулина мать долго не выдержала и вернулась (надо будет ему ещё какую-то коробку с деталями за проницательность подарить).

— Муля! Ты почему к нам не приходишь⁈ — воскликнула Надежда Петровна жизнерадостным голосом, словно и не ссорилась со мною (ох уж эти женщины!).

— Здравствуй, сын, — чопорно поздоровался со мной Адияков.

Я натянул на лицо причитающуюся к данному случаю радушную улыбку, поздоровался в ответ и посторонился.

— А где ковры? — растерянно спросила Надежда Петровна, оглядывая голые стены, и всплеснула руками.

— Я одолжил соседям, — признался я.

— Каким ещё соседям? — глаза у Надежды Петровны стали как блюдца. — Зачем?

— Ложкиной и Печкину, — ответил я на заданный вопрос, — у них свадьба.

— С ума сойти! Паша! Скажи ему! — Надежда Петровна, казалось, вот-вот заплачет, — как так можно?

Я не стал говорить, что вообще планировал подарить один из ковров им. А то у Мулиной маменьки вообще случился бы обморок.