— Давайте уже после проверки, — покачал головой я, — у меня ведь тоже есть руководство, и они хотят видеть отчёт.

Глориозов спал с лица, тяжко вздохнул и повёл меня на репетицию. Я тоже с сожалением оторвался от восхитительных закусок и поплёлся за ним в святая святых. Деликатесы деликатесами, а работу работать нужно.

На сцене вовсю шла репетиция.

У меня, кстати, создалось впечатление, что артисты сидели, а как только мы появились, моментально принялись изображать активную деятельность. Но я могу ошибаться: кто же их, этих артистов знает. Может быть, они всегда так репетируют.

Что это за спектакль, я не понял. Но явно что-то патриотическое.

На сцене, посреди ярких декораций, изображающих деревенскую хатку-мазанку на фоне колосящихся желтых нив, стояла бодипозитивная женщина в венке из искусственных цветов. Её необъятные телеса были щедро обмотаны чем-то, отдалённо похожим на рыбачью сеть. Женщина периодически печально воздевала руки кверху и громко и свирепо пела. Песня была, конечно, не такая, как о Буревестнике, но тоже довольно похоже.

За нею торжественными голосами вразнобой тянули тощие мужчины в зелёных косоворотках, фуражках, украшенных бумажными цветочками, облегающих рейтузах и в сапогах. Но песня пошла явно не туда, кто-то сбился с фальцета на визг, и суровый мужчина, очевидно, худрук, взмахом руки остановил восхваление.

— Не верю! — закричал он, схватился за голову, рванул на себе ворот и экспрессивно добавил, ломая руки: — Серёжа, соберись!

Не знаю, собрался ли Серёжа, но следующую партию мужики в косоворотках спели чуть более слаженно, хоть и без огонька.

Я посмотрел на Глориозова. Тот сконфузился:

— Зато репертуар соответствует идейному наполнению! — огрызнулся он и обиженно надулся.

Я молча пожал плечами.

Мужики недружным хором надрывались на сцене, мы с Глориозовым сидели в плохо протопленном зале, и мне невыносимо хотелось обратно в кабинет руководителя, к тем превосходным пирожкам с амброзией.

Не знаю, сколько эта экзекуция искусством продолжалась, но тут я увидел его — невысокий крепкий, словно дворф, старик вышел на сцену и начал читать куплеты. Он именно что не пел, а проговаривал их, но каким-то таким образом, что получалось общее впечатление, словно это песня. Странная, жутковая, немузыкальная, но песня.

Старик был одет в живописные лохмотья, а на ногах у него были самые настоящие лапти.

— Какой красавец! — невольно вырвался у меня восхищённый вздох.

— Это Пётр Кузьмич Печкин, — усмехнулся Глориозов, — наш, можно сказать, театральный самородок. Образования не имеет, он, как Горький, заканчивал «народные университеты». Родился среди староверов где-то аж на Колыме, поэтому и такой колоритный вид. В труппе мы его для антуража держим. Он мужиков и кулаков очень достоверно играет. Конечно же, не главные роли, и без слов.