Я повернулся к Лейле. Она сидела на полу, прижимая к груди раздавленную руку. В ее глазах больше не было власти. Только ненависть и животный, первобытный ужас.

— Твои люди в Жуковке, Лейла… — я присел перед ней на корточки, поигрывая ее пистолетом. — Они уже дают показания капитану Кротову. Я успел предупредить его через связного еще до того, как вы меня скрутили.

Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Ты думала, что ты хозяйка этого мира? Нет. Ты просто мусор на обочине истории. И завтра ты отправишься туда, где тебе самое место. В женскую колонию строгого режима. Надолго. Лет на пятнадцать. Там тебе твои бриллианты очень пригодятся — будешь на них лишнюю пайку хлеба выменивать.

Я встал.

— Михан, Кабан. Связать их всех. И вызывайте Смирнова. Пусть Контора забирает этот подарок. А мы едем домой. У нас завтра великий день.

* * *

Последний день XXIV съезда КПСС. Огромный зал Дворца съездов гудел, как пчелиный улей. Тысячи делегатов в строгих костюмах, ордена, золотые звезды героев.

Я стоял в фойе, у колонны, вместе с Гвардией. Мы были в парадной форме, со значками дружинников. Официальная охрана съезда.

Из динамиков раздался голос диктора.

«Слово для содоклада предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС Александру Николаевичу Шелепину!»

Зал затих.

Шелепин вышел к трибуне. Он не стал читать про успехи профсоюзов. Он положил перед собой красную папку.

— Товарищи делегаты! Сегодня, когда наша страна вступает в новый этап своего развития, мы обязаны очистить наши ряды от тех, кто предал идеалы партии ради личной наживы! У меня в руках факты, подтвержденные документально КГБ и честными сотрудниками МВД…

Это был гром среди ясного неба. Политическое землетрясение.

Брежнев в президиуме нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Суслов начал лихорадочно протирать очки. А зал… зал слушал, затаив дыхание. Шелепин называл фамилии. Суммы. Названия иностранных банков.

История Советского Союза в эту минуту делала крутой вираж. Не будет «Застоя». Не будет Афганистана через десять лет. Не будет позорного развала в девяносто первом. Потому что сегодня правда стала оружием.

Я повернулся к пацанам. Кабан стоял, вытянувшись во фрунт. Шуруп протирал очки. Михан довольно усмехался.

— Мы это сделали, гвардейцы, — тихо сказал я. — Мы сдвинули этот камень.

Я вышел на улицу. Весна в Москве была ослепительной. Воздух пах надеждой.

У ворот Спасской башни я увидел Светлану. Она ждала меня, держа в руках букетик первых подснежников. Она улыбалась.

Я подошел к ней, обнял за плечи.

— Ну что, Светик? Пойдем в кино?