В любом случае, работы ему предстояло не так много. Ровно настолько, чтобы не умереть со скуки. Приехать, посмотреть, снисходительно улыбнуться, разочароваться, составить акт экспертизы, где будет написано, что обнаруженный объект не представляет исторической ценности, является следствием природных процессов или вандализма и уехать обратно. К настоящему искусству. К международным аукционам. К тем, кто понимает разницу между мазком Рембрандта и пятнами плесени на стене забытого всеми склепа.

Задумавшись, Филипп едва не проскочил нужный поворот. Он резко ударил по тормозам. Паркетник, возмущенно взвизгнул и замер. И как специально напротив Крестовоздвиженского костела.

Зрелище открывалось занятное: двухсотлетний деревянный храм, ставший в свое время Домом Культуры. С одной стороны к нему прилепилась кирпичная пристройка прошлого века, с другой — огромная каменная апсида. Выглядело это нелепым творением Франкенштейна в мире зодчества. И от такого вида Филипп невольно поежился. Вот она — подлинная история. Не та, что пылится в учебниках, а та, что дышит, перестраивается и выживает, как умеет…

Он уже собирался ехать дальше, как вдруг услышал, что из стен этого архитектурного монстра доносится странный, едва различимый гул. Он машинально опустил стекло. Морозный воздух ударил в лицо, принося с собой глубокий звук.

Звук нарастал, вибрировал, растекался по пустой дороге.

Филипп разбирался в музыке не хуже, чем в левкасах и мог поклясться, что слышит настоящий орган. Не запись, а живое дыхание труб. Как эхо шагов по плитам фантомного нефа. Но это было абсолютно невозможно! Местный орган пустили на дрова в холодную зиму позапрошлого века, а его трубы давно пошли на погремушки. Органа здесь больше не существовало.

И все-таки он звучал.

Музыка оборвалась на низкой ноте. Резко. С хрустом, с которым закрывается тяжелая дубовая дверь.

Филипп потянулся к кнопке стеклоподъемника, собираясь вернуться обратно в привычный мир джаза и подогрева сидений. Но не успел он нажать на кнопку, как на край стекла спикировал ворон.

Огромная птица с синеватым отливом на черном оперении. Она уселась в нескольких сантиметрах от руки, повернула голову, внимательно рассмотрела реставратора круглым немигающим глазом-бусиной, раскрыла клюв и изрекла на удивление интеллигентным, бархатистым баритоном:

— Кр-р-рылышко подер-р-ржите, р-р-родимый.

Филипп замер. В его голове хранились исчерпывающие знания о пигментах и флейцах. Но знаний о том, как вести себя с воронами, которые имитируют интеллигенцию, в этом багаже не оказалось. На всякий случай он проявил учтивость и слегка приподнял ладонь для знакомства.