Антон хитро прищурился.
— Ну конечно-конечно. Работу на улице не каждый столичный выдержит. Знаем, проходили, — кивнул он, собирая мешочки с травами. — Вы, главное, это… дома чаю с медом попейте — отпустит. А то латте ваш городской здесь не приживается.
6. Происшествие на дороге
Комната, которую сдавала пожилая хозяйка, носила гордое название «гостевой флигель». На деле это была переоборудованная летняя кухня — низкий сруб, притулившийся к дому, как щенок к матери. Внутри пахло яблоками, бабушкиным вареньем и той особой чистотой, которая бывает только от частого проветривания в любую погоду. Из мебели стояла кровать с горой подушек, печка-буржуйка и стол с кружевной скатертью. Зато на столе хозяйка заботливо оставила термос с чаем и целую гору домашних пирожков.
Филипп осмотрел все это великолепие с интересом, пытаясь вспомнить, как правильно растапливать печь. Не сказать, что ему никогда в жизни не приходилось этого делать. Несколько лет назад его бывшая решила, что им срочно нужен кантри-ретрит и желательно с самым что ни на есть натуральным хозяйством. Выбрала она для этого небольшой отель в лесу, где на протяжении месяца они кормили козлят капустой, а местную мошкару — собой. Там-то и была печь, с которой пришлось изрядно повозиться. Повторить опыт Филипп мог, но точно не горел желанием. Особенно в лютый мороз.
Он разложил ноутбук, достал из сумки документы музейного фонда, листы с оценкой частных заказов и аукционный каталог. Включил настольную лампу. Ее теплый свет создавал иллюзию уюта и, что важнее, контроля.
Контроль был нужен позарез. Через его руки прошло много картин с леденящими душу легендами, он часто бывал в так называемых «проклятых» местах, но то липкое чувство тревоги, которое было сегодня в усыпальнице Завишей, появилось впервые. Хотелось ухватиться за что-то твердое. За факты.
Он углубился в сравнительный анализ краски на двух новых полотнах из частной коллекции своего заказчика и постарался не думать о времени.
Ночь за окном была густой и безлунной. Филипп потянулся за чашкой уже остывшего чая. Взгляд его машинально скользнул по стеклу и замер. За плетнем, по тропинке от кладбища двигался свет. Тусклое, неровное, желтоватое пятно. Оно раскачивалось и уверенно приближалось к дороге.
Филипп медленно отодвинул чашку, приглушил лампу и прильнул к холодному стеклу.
Из темноты выступила фигура. Спустя несколько минут ее можно было рассмотреть уже довольно отчетливо: тот же мужчина, что на фреске и возле костела, в длинном плаще с пелериной, а в руке — фонарь с застекленными боками. Фигура вышла на дорогу и замерла. Контуры были слишком четкими, плащ колыхался в такт шагов, свет рисовал прыгающие тени от придорожных сугробов.