упрямством.Марина не обернулась сразу.Позориться она умела и сама, без лишних свидетелей.— Доброе утро, — сказал он.Голос был низкий, хрипловатый после бессонной ночи.И совершенно неприлично близкий к тому голосу, которым вчера он сказал: «Вы».Марина медленно выдохнула.— Доброе — это смелое утверждение.— Живы. Эйран стоит. Кхары ушли. Это уже неплохо.— Вы сегодня прямо фонтан оптимизма.— Учусь у вас.Она повернулась.Рейн стоял в двух шагах. Лицо уставшее, но спокойное. Только глаза выдавали. В них не было вчерашней привычной стены. Он смотрел на неё открыто. Не мягко — Рейн вообще не был мягким. Но без попытки спрятаться за службой, приказом или необходимостью.И это было хуже любого поцелуя.Потому что поцелуй можно списать на адреналин, смерть рядом, ночь, усталость, чужую планету и временное помутнение рассудка.А вот этот взгляд — нет.Марина подняла бровь.— Если вы сейчас опять скажете, что мне надо лежать, я вас этой чашей и приложу. Вода лечебная, будет двойная польза.— Я хотел спросить, как вы себя чувствуете.— Подозрительно дипломатично.— Учусь у Лисандра.— Не надо. Ещё начнёте улыбаться так, что люди сами будут отдавать вам документы.Уголок его губ дрогнул.Он подошёл ближе, взял её руку и осмотрел содранные костяшки. Без разрешения. Но осторожно. И Марина, к собственному раздражению, не отдёрнула руку.— Надо перевязать.— Это царапины.— У вас странная привычка называть раны царапинами.— Я переняла её у одного командора.Он поднял взгляд.— Плохой пример.— Зато высокий.— Это преимущество?— Пока не решила.На секунду между ними снова возникла вчерашняя близость: тёплое дыхание, рука в руке, запах дыма и травяной мази от его одежды, золотистый утренний свет на мокром дереве вокруг. Марина вдруг ясно почувствовала: ещё шаг — и она сама потянется к нему. Уже не потому, что он первый. А потому что хочется.Именно хочется.Глупо, опасно, не вовремя.Но хочется.Шурка деликатно промолчал.Марина мысленно прищурилась.— Ты почему молчишь?— Я учусь сохранять личные границы.— Прямо сейчас?— Да.— Не верю.— Правильно.Она едва не рассмеялась.Рейн, заметив её лицо, спросил:— Он опять комментирует?— Он делает вид, что воспитанный.— Это плохо?— Это подозрительно.Рейн взял ткань, смочил водой, осторожно промыл её костяшки. Щипало. Марина хотела съязвить, но слова застряли. Его пальцы были тёплыми, сильными, аккуратными. Не солдатская грубость. Не медицинская отстранённость. Личная забота, от которой становилось не по себе.— Рейн.— Да?— Я не привыкла, когда меня так трогают.Он замер.—