Елисей чуть шевельнул губами.
— Хитро. — Помолчал. — На торгу с утра начну, там народ густой, к полудню полгорода перескажет. По кабакам к вечеру — там языки и без вина развязаны. У Лобного поставлю, поголосистее. К завтрашней ночи вся Москва загудит.
— Мне надо, чтоб земля сама кричала: «Избирайте. Хватит рядить».
— Будет крик. Дозволь идти?
— Иди, — кивнул я, оставаясь один.
Москва загудела на другой же день.
Прошка с вечера доложил:
— Княже, на торгу-то! Кричат!
— Что кричат?
— Да про собор! Дескать, засели в Кремле, жир нагуливают, а земля сиротой стоит! Скоморохи песню поют — потешную да злую, народ хохочет и подхватывает. А у Лобного мужик какой-то надрывается: доколе, мол, терпеть? Ляхи придут, а мы без царя!
На другой день толпа стояла уже у самых кремлевских ворот, и голос ее долетал до палат: «Доколе рядите⁈ Избирайте! Царя дайте!»
Вечером после заседания я собрал людей в трапезной.
Воротынский сел тяжело. Скопин — прямой, собранный, у стены. Волынский, дед, Одоевский и Хованский, и Иов, а с ним, черной глыбой, Гермоген. Последним зашел Волынский.
Я поднялся им навстречу.
— Владыко. Не чаял тебя нынче увидеть.
— А я сам не чаял идти. — Гермоген обвел трапезную тяжелым взглядом, будто уже знал, зачем нас тут собрали, и заранее не одобрял. — Да Иов упросил. Сказал: без нас там наворотят. Вот и пришел — глядеть, чего вы тут наделаете.
Он сел. Иов опустился рядом, сложив руки на посохе.
Помолчали.
— Слышите, что на Москве? — начал я.
— Как не слышать. — Воротынский усмехнулся в бороду. — Весь город ревет. Царя требуют.
— Требуют, — кивнул я. — И правы, все рядим — и без толку. Три курии, и ни одна не сошлась. А нынче я вам скажу, отчего не сошлась.
Я оглядел их.
— Оттого, что кое-кто не дает ей сойтись. Тянет нарочно. Чтоб до морозов досидели и разъехались ни с чем.
— Знаю я, кто тянет, — буркнул дед. — Тихой такой, гладкий…
— Погоди, деда. — Я не хотел покамест называть Туренина — Сейчас о другом. Сколько еще сидеть будем? До снега? До Рождества? Земля ждать не станет. Надо кончать.
— Как? — тихо спросил Иов.
— Запереть палаты. — Я сказал это прямо. — И не выпускать, пока не напишут приговор. Пока не выберут.
В трапезной стало тихо.
Гермоген медленно поднял голову.
— Запереть, — повторил он. Не спросил — взвесил слово, как камень на ладони. — Под стрелецкий бердыш.
— Владыко…
— Помолчи. — Он не повысил голоса, но я замолчал. — Ты хоть разумеешь, князь, что говоришь? Собор земли Русской вольным должен быть. Праведным. Чтоб земля потом сказала: «Сами выбрали, своей волей, перед Богом». А ты его — за замок? Стрельцами обложить, как воров в остроге?