— Что стоишь⁈ — рявкнул я на опешившего доктора, который, выронив зеркальце, смотрел на меня совершенно круглыми глазами. — Вдыхай ей воздух, когда я скажу!

Толпа вокруг взорвалась возмущенным гулом. Если бы шок длился чуть дольше, уверен, меня бы уже били. В глазах высшего света Петербурга я прямо сейчас совершал немыслимое: публично, с применением силы надругался над телом скончавшейся графини. Сквозь кольцо зевак ко мне уже решительно пробивались несколько офицеров, чьи лица не сулили ничего, кроме скорой и жестокой расправы.

— Я этими нажатиями гоню ей кровь! Шансов мало, но есть надежда, что она выживет! — крикнул я офицерам, не прекращая методично вдавливать грудную клетку. Хруст шелка под моими руками казался оглушительным.

— Вы… вы уверены в том, что делаете, сударь? — скороговоркой спросил доктор. Надо отдать ему должное: он быстро справился с шоком, подался вперед и всем своим видом продемонстрировал готовность действовать.

— Вы же сами видите, что она мертва! Но не совсем. Мозг еще некоторое время живет. Если запустить кровь, то может еще ожить. Если я сейчас остановлюсь, она такой и останется. Потом всё объясню! — Я дышал тяжело, сбиваясь. — По моей команде зажимаете графине нос пальцами и вдыхаете ей в рот воздух… Сейчас!

Удивительно, но доктор мгновенно подобрался и сделал в точности то, о чем я просил. По его лицу было видно, как сильно он сомневается, как ломает сейчас вбитые в него медицинские догмы. Глядя на него, я готов был поклясться, что этот лекарь втайне не раз размышлял о том, что Воскрешение возможно. Но для этого нужна не столько божественная воля, сколько человеческие руки, грубая механика и правильные реанимационные действия.

— Один… два… три… — громко считал я в такт нажатиям. — Доктор, сейчас!

Господи, как бы мне сейчас помог обычный нож! Разрезать бы этот жесткий корсет, распороть слои ткани, стягивающие грудь, чтобы дать организму — если он все-таки выкарабкается из небытия — возможность сделать первый, полноценный вдох. Но я понимал: если я сейчас потянусь за лезвием и начну рвать на графине платье, офицеры меня просто застрелят на месте. Нет, не за сам факт того, что одежду разрезаю. Явно же поборники нравственности и морали найдутся.

Прогнать бы их всех, да не в моей власти.

А пока спасало лишь то, что взгляды людей переключились с моего «безумия» на действия их собственного, признанного светом эскулапа. Они ждали от него реакции. И то, что уважаемый врач послушно участвует в этом диком, похожем на шаманизм действе, давало мне бесценные секунды для спасения жизни.