Пуля, выпущенная молодым добровольцем из Штутгарта, вошла радисту в щеку. Патрон Маузера 7.62 вырвал его нижнюю челюсть и швырнул ее под ноги Влада, словно издевательскую шутку.

Влад пополз по снегу к радиоприемнику, все еще висевшему на спине у мертвеца.

Воздух над головой вибрировал от пролетающего свинца. Крики на русском и немецком слились в один предсмертный вой. Он почувствовал обжигающую боль под левой лопаткой - шальная пуля вспорола старую шинель, вырвав кусок кожи вместе с тканью.

Крысы. Он снова подумал о них. Они не ждут конца бойни. Их пир уже начался. Тысячи голодных ртов требовали пищи. Мысли, чудовищные в своей неуместности, сверлили его мозг. Одна из крыс уже отгрызала кончик носа мертвого радиста. Увидев Влада, она обернулась, приняв агрессивную позу.

- Прочь, - Влад смахнул ее, но тварь вцепилась ему в пальцы, прогрызая теплую варежку.

Приказ о штыковой атаке на немецком языке разрезал воздух. Из леса, словно серый туман, по кровавому снегу хлынули сотни немецких солдат. Отряды в стальных нагрудниках для штурма траншей, вооруженные тяжелыми шипастыми дубинами, первыми врезались в ряды неготовых к бою солдат императора. Каждый удар либо уносил жизнь, либо оставлял на лицах чудовищные раны, заставляя выживших молить о быстрой смерти. Если бы они могли, то молили бы и на немецком.

Смерть в сером бушлате и черном шлеме выросла над Владом, занеся дубину для удара. Он не успевал вытащить наган из неудобного кармана шинели. Он выстрелил прямо сквозь ткань. Пуля со звоном ударила в нагрудник, оставив вмятину, повредив ребра и вырвав по касательной кусок плоти.

Крысы не заставили себя ждать. Две или три уже карабкались по черным сапогам немца к свежей ране.

Второй выстрел был уже выше и более прицельным - в голову. Каска слетела, и солдат рухнул. Влад оставался лежать на красном снегу. Была ли это его кровь или кровь тысяч других, он не знал. Шансов выжить в этом аду не было. Оставалось лишь одно - забрать с собой как можно больше врагов.

Благодарные крысы облепили упавшего немца, выгрызая ему губы.

Генрих Крамер, гауптман войск австро-венгерской коалиции, перезаряжал свой Маузер. Трофейный Веблей-Скотт 1912 года покоился в нагрудном кармане его теплого бушлата. В начищенных до блеска сапогах отражалось закатное солнце, окрашивая и без того кровавый снег в еще более густые бордовые тона.

- Nur Ränge, die nicht jünger sind als die Kapitäne, am Leben zu nehmen, - приказал Крамер.

Раненых и симулирующих смерть рядовых поднимали и тащили к полуразрушенному монументу из белого камня. Чем это было раньше, угадать было уже невозможно. Война стирала все - как людей, так и предметы искусства, оставляя после себя лишь крыс и кровь.