Вторженец уже прибрался в лаборатории. Не идеально, но пол был вымыт, а мой рабочий стол очищен от последствий взрыва. На нем красовались колбы с разноцветными жидкостями, металлические стружки, моток медной проволоки и толстый фолиант в черном переплете. Сам Герт раскладывал свои реактивы с видом заправского алхимика.
Он окинул меня взглядом – от макушки до носков туфель – и задержался на лице. На секунду его голубые глаза стали серьезными, даже изучающими.
– Красивая прическа, – заявил Герт. – Эта прядь тебе идет.
Издевается?!
– Тебе не о моей прическе надо думать, а о своих реактивах, – отрезала я и вышла в коридор.
За спиной раздался хохот:
– Еще увидимся, Васкес!
Я прибавила шагу, проклиная и этого самоуверенного селендийца, и свою дурацкую седую прядь.
Вот же ж экспериментатор.
Глава 2
До женского общежития я добралась в рекордные сроки. Ноги несли прочь от лаборатории с потрясающей воображение скоростью. В вестибюле сидела Модеста Крок с извечной башней из кос, что кренилась набок. Взгляд ее был цепким, как у сторожевого пса, которого только что оторвали от миски. Она отложила вязание – нечто бесформенное, но явно задуманное как шарф, и воззрилась на меня с таким выражением, будто чуяла: что-то пошло не так.
– Васкес! Рановато ты сегодня. Случилось чего?
– Ничего особенного, – я постараясь звучать буднично, – просто планы немного… скорректировались.
– Скорректировались, – повторила Модеста с сомнением. – А почему у тебя такой вид, будто ты поцапалась с ветряным элементалем в грозу? Волосищи в беспорядке, на пиджаке пятно, и сама злая, как коста-бульба в сезон посадки. Уж не парень ли какой напакостил?
Вот ведь проницательная женщина. С ее бы талантами да в дознаватели Тайринской разведки – цены бы не было.
– Парень, – согласилась я мрачно. – Напакостил. Но я с ним разобралась.
– Ну-ну. – Вахтерша подперла щеку рукой. – Знаю я эти ваши «разобралась». Потом свадьба, детки, ипотека на фамильный особняк…
– Модеста!
– А чего Модеста? Дело-то молодое.
Я издала звук, средний между рычанием и вздохом, и направилась к лестнице. За спиной раздался хрипловатый смешок вахтерши, затем – щелканье спиц. Шарф продолжал обретать форму. Или не обретать, тут уж как повезет.
В комнате царил домашний уют, тщательно наведенный мной за четыре года жизни в общежитии. Две кровати под пушистыми покрывалами, два письменных стола, общий шкаф. Под потолком сушились пучки трав, источавшие сладковатый аромат, на стеллаже выстроились горшки с цветами: карликовая мандрагора, фиалки и прошлогодний экспериментальный фикус, который я так и не довела до ума. Фикус в ответ на мое появление шевельнул листом. Не то приветствовал, не то жаловался на жизнь. Он вообще был недовольным растением.