Стало не по себе, когда лёгким взмахом руки Тай погасил основной свет, и помещение тут же съёжилось, сжалось вокруг нас. Лишь три свечи вспыхнули одновременно. Их пламя не колыхалось, не плясало, а горело ровно, почти неестественно, отбрасывая резкие, ломаные тени. Мы вошли внутрь круга, и стоило переступить границу, как воздух стал вязким, словно мы шагали сквозь застывающий мёд.
Аскел и Тай начали читать заклинания. Слова лились из их уст на незнакомом языке, гортанном и тяжёлом, будто каждое из них было выковано из камня. И с каждым словом тускло загорался очередной символ на полу, вспыхивая, как тлеющие угли, и тут же наливаясь мрачным светом. Мне было приказано не издавать ни звука: ничто не должно было нарушить хрупкую ткань ритуала. Из круга нельзя было выходить, что бы я ни увидела, что бы ни услышала. Прервать транс разрешалось лишь в случае крайней необходимости… А я не знала, что считать крайней необходимостью, когда сама грань между реальностью и кошмаром начинала стираться.
Мы сели на чёрную ткань. В её центре стояла небольшая чаша, из тёмного металла, почти поглощавшего свет. Рядом лежали пучки сухих трав, источавших терпкий, горьковатый запах, от которого першило в горле, и ритуальный клинок - узкий, с волнистым лезвием, которое казалось живым, будто по нему пробегали едва уловимые волны тени.
Мужчины, не прерывая шёпота, медленно сняли с себя рубашки. Ткань соскользнула с плеч, обнажив напряжённые мышцы. Тай взял клинок. Его пальцы сомкнулись на рукояти с пугающей уверенностью. Продолжая произносить слова, он поднёс лезвие к груди Аскела и начал вырезать символ - резкий, угловатый, будто разрывающий саму ткань бытия. Аскел стиснул зубы, и по его лицу пробежала судорога, но он не издал ни звука, лишь продолжал шептать заклинание, выдавливая слова сквозь боль. Капли крови, тёмные и густые, упали на ткань, и мне показалось, что она жадно впитала их, будто давно ждала этой жертвы.
Тай собрал несколько капель крови клинком и направил их в чашу. Жидкость упала внутрь с тихим, почти неслышным звоном, и на мгновение в глубине чаши вспыхнул багровый отсвет. Затем он передал клинок Аскелу. Тот, не колеблясь, взял его и проделал с принцем то же самое, только символ, который он вырезал, был другим: более сложным, с завитками, напоминавшими спирали звёзд.
После этого они оба взялись за лезвие клинка над чашей, ладонями, не боясь порезов, будто боль уже перестала для них что‑либо значить. Кровь потекла из их рук, бурля и пульсируя, но не смешивалась. Две струи, две судьбы, две воли, текущие рядом, но остающиеся отдельными. Они падали в чашу, и с каждой каплей воздух в круге становился всё тяжелее, будто сам мир наклонялся, прислушиваясь.