Зал съёжился.

Китаяночка остановилась. Смотрю на неё мельком: она быстро глянула на хозяина — тот опустил глаза, и это был самый красноречивый взгляд в пол, какой я встречал. Она поставила поднос. Вышла на свободный пятачок перед их столом, сложила руки.

И запела.

Голос у неё оказался простой и чистый, домашний голосок, каким поют, не знаю… когда готовят? Или для детей, явно не для помостов. Пела она, видимо, первое, что пришло в голову, старую лодочную песню, слышал обрывки на набережной, когда шёл сюда:

— Над рекою месяц низко, вёсла в тёплой во-оде, барабан считает вёрсты, лодка к до-ому идё-ёт… Я буду грести быстро…

На второй строчке её голос дрогнул от того, что три пары пьяных глаз разглядывали её, как товар на лотке, и она поняла, что её ждёт. Но она упрямо довела куплет до конца.

— Стой-стой-стой. — Старший магистр поморщился и поманил её пальцем. — Подойди-ка.

Та подошла, ноги слушались через раз.

— Ты что ж это, — спросил он ласково, — при практиках секты Чёрной Сосны фальшивишь? Не стараешься, а? Думаешь, нам и так сойдёт?

— Господин, я… простите, я не певица, я просто…

Пощёчина раздалась на весь зал.

Шлёп!

Пипа оборвалась. Китаянку развернуло, не удержалась и упала на колени, волосы рассыпались из узла. На щеке краснота.

— А это что такое? — Магистр поднялся. — Ты ещё и падать передо мной смеешь без разрешения⁈ Встать! Да я тебя…

И замахнулся второй раз.

Бомм.

Прозвучал удар как в кумпол.

И магистр, закатив глаза, плюхнулся мордой в тарелку с уткой, разбрызгав вино.

Стою со сковородкой, что позаимствовал с соседнего столика, и перевожу взгляд на обоих его дружков.

— ТЫ ЧУО СУКА!

— АХ, ТЫ!

Отдаю должное, для пьяных вскочили они быстро, эфир вспух вокруг обоих рыхлыми облаками…

Бомм. Бомм.

И опал.

Второй прилёг обратно на лавку, откуда вскочил. Третий смельчак, встретивший сковородку лбом, сел на пол, посмотрел сквозь меня взглядом чела, увидевшего всех своих предков разом, и отключился.

Ставлю сковородку обратно на стол девицам. Те смотрели на меня, не дыша, всей компанией, у толстушки был открыт рот с недонесённым до него орешком.

— Приятного аппетита, — говорю ей.

Зал всё ещё молчал.

Официантка стояла на коленях, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на меня заворожённо. В распахнутых глазах было всё сразу — испуг, неверие, благодарность, что вступился. Не вставая с колен, она молча склонила голову. И это было действительно от души.

Касаюсь пальцами края шляпы и наклоняю ту в ответ, мол принимается.

Беру со стола секты Чёрной Сосны нетронутую плошку с орешками с солью и перцем, вынимаю пару медных вэней и кладу на стол перед спящим в утке магистром. За орешки. А то ещё назовут бродягой-тарелочником.