И иду к выходу. Ужин отменяется: стража в праздничную ночь ходит частым гребнем, знакомиться с ней сегодня совсем не охота.
— Лапшу! — раздалось мне в спину. Официантка вскочила, метнулась было к кухне. — Господин, а как же ваша лапша!
— В другой раз, милашка, — говорю, не оборачиваясь. — Кстати, ты не фальшивила, когда пела, так что не слушай тех придурков.
И ныряю в бамбуковую занавеску, и «Восемь радостей» прорвало.
— ВЫ ВИДЕЛИ⁈ Нет, вы ВИДЕЛИ⁈
— Сковородкой! Магистра! СКО-ВО-РОД-КОЙ!
— Трёх магистров! Трёх! КАК⁈ КТО ОН ТАКОЙ⁈
— Да кто это был вообще⁈
— Такая дешёвая шляпа ещё…
— Ты его руки видел? Это ж… это ж…
— Не видел я ничего! И ты не видел! Мы все ничего не видели, понял⁈
— А я видел! И внукам рассказывать буду! Как он их сковородкой, ух!
— Сестрица, сестрица, это же НАША сковородка была! Наша!
— Не трогай её! Я ЗАБЕРУ ЕЁ ДОМОЙ!
— Хозяин, а с этими-то что делать? Они ж очнутся…
— Очнутся — нальём и скажем, что упали. Сами. Все трое. С лавки.
— И они поверят?
— Захотят — поверят. Ты бы на их месте захотел рассказывать, что тебя при всём квартале уложил мальчишка сковородкой? То-то. Секта Чёрной Сосны нема будет, как сосна.
— Мудрый ты человек, хозяин…
— Так двадцать лет кабак держу, я всё видел… а теперь так вообще всё. Эй! Музыка! Играй! И ты, девочка… — голос хозяина смягчился, — … щёку приложи холодным. И допой, что ли. Господин в шляпе прав был, душевно поёшь…
ИНТЕРЛЮДИЯ
За дальним столиком «Восьми радостей», в углу, весь вечер сидели три женщины. Никому не мешая и ничьего внимания не привлекая, что для трёх молодых и, прямо скажем, видных особ, само по себе искусство. Простецкие дорожные халаты блеклых тонов. Никаких украшений, кроме одинаковых нефритовых заколок в виде ивового листа — знака, который в Поднебесной узнал бы не всякий стражник, но всякий практик: секта Лунной Ивы, женская, старая, со склочным характером и заслуженной репутацией. Три магисторки Ивы заехали в столицу на праздник, как и пол-Китая, и ужинали себе тихо, когда в закусочную ввалилась троица из Чёрной Сосны. Сосну и Иву связывала долгая, взаимная неприязнь, со времён одного турнира, спорного судейства и сломанного носа, о котором обе секты рассказывали противоположные версии. Поэтому, когда первый сосновец отвесил официантке пощёчину, старшая из троицы — Лин, магисторка верхней ступени, уже поставила пиалу и взялась за край стола, чтобы встать.
Но не успела.
Дальнейшее все три женщины наблюдали, как практики их уровня видят скоротечный бой: парень в соломенной шляпе, одолженная сковородка, три удара и три тела, разложенные по залу, как рыба на прилавке. И его уход, а после всеобщее ликование победы добра над злом, ну или не добра, но хотя бы справедливости.