— А ну-ка, девки, живо в бочку! — вдруг громко рявкнул он, сбрасывая с себя личину зажатого, краснеющего при виде обнаженной женской ножки, юнца. — Ну, вашу мать⁈

Чуть не оглох от девичьего визга, когда кидал обеих девиц в воду. С Проши еще в добавок сарафан так рванул, что он теперь лишь на тряпки и годен был.

— И кто тут хотел мне спинку потереть?

Под веселый смех начал лапать то одну, то вторую. Бочка, хоть и большая, но в ней больно не разгуляешься. Поэтому всем от него досталось, никого не обидел.

Девки во время баловства, конечно, старались его удивить своим умением. Так его поцелую, и эдак. Ногу сначала сюда закинут, потом — туда. Ягодицы топырили так, что за сохранность из спины начинаешь переживать. Вода от всех этих акробатических номеров в бочке аж закипела.

Только все наоборот получилось. Это он их удивил своим умением и знаниями в любовных утехах, которых оказалось, словно в роге изобилия.

А едва они от усталости пищать начали и передышки запросили, то он и сам расспрашивать их начал.

—… Значит, говорите хозяин добрый, хороший, богатый? Грошей полны подвалы и погреба? Интересно? Чай врете, поди…

Оказалось любовная истома и пара стопок медовухи развязывала языки не хуже кнута. Девки, только услышав про ложь, тут же обиженно запищали. Оправдываться начали, только успевай записывать.

—…Полно грошей! Макар Силыч на золоте и серебре сесть и спит! Ничего не считает! — у Анфисы даже груди от возмущения подпрыгивать начали, когда она фыркать начала. Занимательное зрелище выходило: она вся красная, глаза сверкают, а полушария ходуном ходят. — Хочет аглицкого вина, берет! Хочет голландские часы, покупает! Хочет актриску из спектакля, пожалуйте…

—… Вот такенная бочка у него золотых червонцев! — в разговор влезла Проша, прильнувшая к нему с другого бока и обвившая его своими длинными ногами. — Сама видела в подвале! А еще два сундучка было с ассигнациями и банковскими билетами…

От горячей «ванны» и медовухи их еще больше развезло. В конце они уже начали все подряд нести: и нужное, и ненужное. И нужно было лишь отделять одно от другого.

—… Помолчи, дура! Я же рассказываю! — Анфиса толкнула соседку, когда та начала ее прерывать. — И вот… Прохор, дурень, упился, как сапожник, и давай срамные песни орать. Прямо умора была. Я тогда чуть не уписалась, на него глядя…

— Ха⁈ Умора? — пьяно фыркнула Проша, выставив ногу из воды чуть не до самых ягодиц. — Вот Минька, хозяйский кучер, так горло драл, что со всей улицы бывало люди сбегались… Только помер, бедолага, — тут она, всхлипнув, попыталась перекреститься. — Царство ему не…