— Ты очень красивая, моя девочка.
В голосе Мирской сквозила абсолютная убеждённость в своих словах, которые к сожалению были не способны успокоить дочь. Катя, по-прежнему, с отчаянием в глазах рассматривала своё отражение, трогала пряди волос, оттягивала кожу, выискивала несуществующие прыщики. Все ей не нравилось, вызывало едва ли не отвращение.
—… Значит, точно не понравилась… — еле слышно прошептала девочка, со стуком кладя зеркало на столик. — Поэтому и убежал, что настоящая уродина…
Мирская с нежностью провела ладонью по её волосам. Медленно протягивала иссиня чёрные пряди между пальцев. Шептала ей на ушко разные ласковые словечки, как в самом детстве.
Вспоминала себя и прекрасно понимала, что все это к сожалению сейчас не поможет дочери. Первая влюбленность похожа на внезапно вспыхнувшее пламя, которое не затушить словами. И помочь здесь было способно лишь время, которое успокоит жаркие эмоции и сотрет из памяти волнующие сердце черты.
Хотя было и другое средство, понимающе улыбнулась женщина. Не зря же говорят, клин клином вышибают.
— А знаешь, Катенька, я ведь совсем забыла, что на этой неделе нас позвали на прием к Волконским, — с хитрым прищуром начала говорить Мирская. — По секрету мне рассказали, что про тебя спрашивал сам княжич. Помнишь ведь его? Такой миленький мальчик, с веселыми кудряшками. Конечно же помнишь. Он ещё подходил к нам на прошлом приёме…
Но Катя ещё больше насупилась, не проявляя даже намека на интерес к словам матери. Значит, все было гораздо серьезнее, чем думала Мирская. Нужно будет все разузнать про этого мальчика, решила она. А пока все остаётся по-прежнему.
— Катенька, солнышко, ты так ничего и не сказала по поводу приёма у Волконских, — женщина предприняла ещё одну попытку. Хорошо было бы, если бы удалось её уговорить. — Неужели тебе не хочется побывать там. Я в твоем возрасте уже бы слезно упрашивала родителей взять меня на прием. Ты представляешь, какая там красота? Катенька? Не молчи, когда тебя спрашивают? Это не воспитанно…
12 * * *
Этот дом на Второй Базарной улице ничем особым не выделялся среди своих соседей. Облицованный темным песчаником, дом производил угрюмое впечатление, еще больше усиливающееся высоким строгим крыльцом и черной входной дверью. Узкие окна второго этажа с вечно задернутыми тяжелыми шторами больше напоминали крепостные бойницы, чем окна спальни или гостиной.
Под стать своему дому выглядела и его хозяйка, мадам Ираида, вдова заслуженного ветерана имперской гвардии Виктора Камова. Непременно затянутая в строгое темное, почти монашеское, платье, с тщательно повязанной в волосах черной траурной лентой, она выглядела весьма неприветливо, всем своим видом отбивая всякое желание с ней заговорить. О ледяной холодности непременно говорили и ее соседи, всякий раз подчеркивая эти брезгливо поджатые губы, горделиво вздернутый подбородок и пронизывающий взгляд. Даже ребятня, оббивающая пороги домов во время колядок, сторонились высокой черной двери с огромными железными петлями.