Бородатый детина с глубоким шрамом через все лицо помог ей зайти в пролетку, за что тут же серебряную монетку.

— Благодарствую, барыня, — извозчик живо снял черный картуз и пятерней пригладил непослушные светлые вихры волос. — Куда изволите? С ветерком домчу, не сумлевайтесь.

— На Маросейку давай. До полуденного набата Василия[1] успеешь, еще полтину получишь, — в ее руке, затянутой в черную кружевную перчатку, сверкнула еще одна серебряная монетка. Извозчик даже вперед подался, когда полтину увидел. Считай, его дневной заработок. — Чего стоим, кого ждем?

Бородатый детина ухмыльнулся в ответ, показывая пару крупных желтых зубов. Мол, сейчас увидишь, кого ждем. Приподнялся и, залихватски свистнув, хлестанул свою конягу плетью.

— Давай, рода-а-ая, нес-и-и!

Пролетка тут же рванул с места, вжимая пассажирку в спинку сидения.

— Пошла, пошла!

Коняга уже закусила удила. Глаза выпучила, уши торчком, только стук копыт о брусчатку слышался.

— Дава-а-й!

Прямо в срок домчались: ни раньше, ни позже. Когда пролетка остановилась, на соборе как раз звонить собирались. Успенский[2] только-только басить начал.

— Лихо ты с лошадьми управляешься. С ветерком домчал, как и обещал, — усмехнулась Камова, не спеша покидать пролетку.

Повернувшийся к ней, извозчик надулся от гордости. Зубы скалит, бороду вперед выпятил, осталось только себя в грудь стукнуть. А почему нет? Как говориться, доброе слово и кошке приятно, а человеку тем более.

— Держи, шальной, — она протянула ему полтину серебром. — Заслужил.

Борода за монетой потянулся, но как-то неловко у него это получилось. Сидел в полоборота, неудобно, наверное, было. Оттого и ворот армяка распахнулся, показывая на самой шее синюшный партак[3] в виде кривого ножа.

У женщины в момент рука дрогнула, едва полтину не выронила. Сразу же узнала рисунок. Такой нож только убивцы кололи, показывая, что они ничего и никого боятся. Похоже, извозчик не просто людей возил, но и кое-чем другим по ночам занимался. Пьяненьких господ или купцов подбирал у кабаков и отвозил в укромное место, где до исподнего раздевал. Если же кто-то из них слово против говорил, то и ножиком колол.

— Чьих будешь? — тихо проговорила Камова, чуть наклоняясь вперед. И немного помолчав, несколько раз издала языком тихий цокающий звук. Таким цоканьем «на улице» воры и другие лихие люди друг друга узнавали. — Под кем ходишь?

Борода мигом весь подобрался, словно перед броском. Рука будто бы сама собой в кармане оказалась, где за рукоять ножичка ухватилась. И никаких сомнений не было, что в нужный момент он его применит.