Прищурившись, он внимательно всех осмотрел. Я ощутил легкое касание и сразу же вытолкнул его из своих мыслей. Поднялся и сказал:
— Вчера мне предлагали Первую лигу, шесть тысяч зарплаты, плюс шесть за каждую победу — я отказался. Я не предатель. Теперь вы предлагаете три за то, чтобы подставить очко. Типа один раз не три-два-раз? Не будет этого.
— Да пойми ж ты… — прошелестел Тирликас.
— Что это для моего же блага? — криво усмехнулся я. — Знакомая песня, не находите?
Пожалуй, впервые за две жизни мне по-настоящему хотелось убивать, и я понял, откуда это желание у Димидко. Схватить Тирликаса за горло и сжать пальцы, пока не услышу хруст костей — за то, что он разрушает мечту. Ломает красивое, что строилось с таким трудом. Интересно, одолею ли его?
— Иногда надо и задницу подлизать, так? — спросил я елейным голосом. — Вот сами и лижите! Не будет этого.
Витаутович вскинул руку — и меня будто невидимым коконом спеленало, обездвижило.
— Стой! У вас есть время до пяти вечера. Подумайте. Все хорошенько взвесьте и не порите горячку. — Последнее он говорил уже примирительно. — Соберемся здесь и все решим.
Я опустился в кресло, враз обессилев — то ли сказалась бессонная ночь, то ли — это невидимое противостояние. А Тирликасу хоть бы хны — варан он и есть варан. Вот только теперь он сожрал всю нашу команду.
Микроб вскочил и выкрикнул, задыхаясь то ли от гнева, то ли от наворачивающихся слез:
— Ну знаете, ну… идите вы все!
Он пулей вылетел из зала, как обиженный школьник. Ранимый творческий мальчик Федя Хотеев с обостренным чувством справедливости. Я встал, выдержал дуэль взглядов с Витаутовичем и направился прочь из зала.
— Стойте! Подождите! — Погосян, громыхая стульями, кинулся за нашей саботажной группой.
Нам дали время до пяти, чтобы определиться. И, честно сказать, я понятия не имел, что делать. Такая красивая ясная картинка разбилась вдребезги, и куда теперь идти, как действовать?
Глава 12. Так будет с каждым!
Я не знал, куда подевались Погосян и Микроб, покинувшие тренерскую в знак протеста, мне было плевать. Ярость захлестывала меня, накатывала багряными волнами, будто штормовая волна — тащила по камням и песку, сбивая кожу с коленей. Мир гудел и колыхался, слившись в смазанную мешанину, и я понимал, что если не выплесну злость, то или кого-нибудь убью, или меня разорвет.
Ноги сами принесли в центральный спорткомплекс, в зал для бокса. Я подергал хлипкую дверь: закрыта. Психанул и ударил ее ногой, с мясом вырывая замок. Влетел внутрь и рванул к крайней черной груше. Ударил без замаха, впечатывая кулак в воображаемое рыло Тирликаса. В это олицетворение всей человеческой мерзости.