С кого начать? Как говорится, начни с себя. И я отправился в институт. Хотелось бы, конечно, пройтись по знакомым улочкам, где все хожено-перехожено, но времени у меня было до пяти вечера. Вот если все дела сделаю, время останется, тогда и предамся ностальгии.

Я вышел на привокзальную площадь, заполненную машинами. Козырнул Дзержинскому на постаменте и направился к стоянке одинаковых желтых «волг», сел в ближайшую и назвал адрес.

Таксист, говорливый пенсионер, принял меня за студента и долго расспрашивал, на кого учусь и какие преподы нравятся — оказалось, у него в этом институте внук на втором курсе. Я назвал себя. То есть Звягинцева. Таксист покивал, сказал, что препод он сильный, но очень уж требовательный. Ну вот зачем историку экономика?

Что-то доказывать таксисту не было ни смысла, ни настроения.

Я смотрел на знакомые дома, улицы и переулки, и возникало странное ощущение раздвоенности: вроде бы тот же город, те же здания, но совсем другая атмосфера. Больше деревьев, красные флаги вдоль столбов… совсем других столбов с другими фонарями. Все оконные рамы, выходящие на улицу — белые, асфальт ровнее, бордюры ниже, везде тюльпаны — красные, желтые, белые, пестрые.

Старинное здание института я узнал издали. А вот треугольную клумбу вокруг памятника Чернышевскому расширили и скруглили, в тени молоденьких лип поставили скамейки с резными спинками, где вокруг кофейного аппарата роились студеозусы, как пчелы над медом.

Грань, разделяющая миры, была почти осязаемой. Я потянулся к двери, коснулся ее. Она поддалась тяжело, будто не хотела меня впускать.

И внутри здания все почти так же, да не так. Здесь больше чувствуется атмосфера старины, меньше пластика, больше мрамора и дерева. Запах совсем другой. Пальмы в горшках. А еще — заходи кто хочешь, бери что хочешь. Никакого контроля над посетителями.

По знакомым ступеням я поднялся на второй этаж, где находилась администрация. Прошел до кабинета замдекана с табличкой: «Звягинцев А. М.» Поднял руку, чтобы постучать, опустил. Как стремно посмотреть на себя со стороны!

И все-таки я пересилил себя, потарабанил, и из-за двери донеслось:

— Да! Входите.

И я вошел. Звягинцев стоял возле шкафа, с черной папкой в руке. Тучный, оплывший, с потухшим взглядом. Под серым пиджаком угадывалось брюхо. Н-да, сытая спокойная жизнь не пошла ему на пользу. Я сосредоточился на его желаниях и ужаснулся: их не было, будто бы передо мной стоял живой труп.

А у меня не было родственных чувств к этому человеку, ведь он ни ко мне, ни к тому Звягинцеву, каким я был, не имеет никакого отношения.