Забавно было наблюдать, как огромный Сэм съежился в присутствии генсека и после рукопожатия улыбался, как ребенок, боясь сжать пальцы, словно так он утрачивал благословение генерального секретаря.

Закончив вручать медали, Горский распрощался с нами и зрителями, и Романцев вроде задышал свободнее.

И откуда у людей это чинопочитание? Что страшного в Горском? Это ж не капризное божество с чуждой логикой, карающее по своему усмотрению, а такой же человек, и человек, насколько я убедился, неплохой, который действительно радеет за страну.

Пошло вручение прочих наград. Для этого на сцену приглашались политические деятели, известные журналисты и ведущие, но после Горского они воспринимались как фон.

Наша команда получила награду «Гроза авторитетов» от главреда газеты «Спортивная Москва», «За волю к победе» — от «Советской России» и «Лучшему новичку» — от журнала «Спортивные игры».

Приз имени Льва Яшина «Вратарь года» ожидаемо достался мне. Пышная улыбчивая редактор «Огонька» вручила мне золотой кубок.

Также вручались и новые награды. «Сверхновая звезда» — лучшему новичку-футболисту — досталась Федору Хотееву. Сэму достались «Зрительские симпатии».

Потом Самойлов и первый секретарь обкома Партии Михайловска вручали кубки и дипломы, никто из «титанов» не ушел обиженным.

Длилась торжественная часть чуть дольше часа, после нее мы пообедали и вернулись на свои места — на пресс-конференцию. А вечером нас ждали близкие в гостинице «Украина», где был заказан ресторан на верхнем этаже и забронированы номера на сутки.

Для Звягинцева этот отель, в той реальности переименованный в Рэдиссон, был чем-то недостижимым, обиталищем мажоров, дипломатов и иностранных гостей, где номер стоил, как четверть зарплаты. И по старой памяти я ощущал себя неловко, когда шел по мраморному залу. Но теперь я был знаменитостью. Гости отеля оборачивались, парнишка лет пятнадцати дернул за рукав отца и проговорил:

— Па, глянь, это же «Титан»! Можно…

Видимо, он хотел автограф, а мы хотели — в лифт и наверх, сегодня был передоз внимания. Тирликас у ресепшена помахал нам, раздал ключ-карты от номеров и паспорта, и лишь когда двери лифта закрылись, я ощутил себя более-менее спокойно. А когда обнял Рину и с высоты глянул на раскинувшуюся внизу Москву, так и вовсе успокоился.

Рина погладила меня по волосам:

— Выдыхай! Что-то ты сегодня особенно напряженный.

— Это объяснимо, мне сам Горский руку жал, — сказал я.

Клыков, выпучив глаза, что-то рассказывал Маше, Димидко — Оксане, Микроб — своей одесситке, Жека — высокомерной брюнетке, его новой пассии, Левашов — коротко стриженой девчонке с розовыми волосами и пирсингом в носу. И я даже знал, что именно они говорят — про рукопожатие Горского.