— Тут многие, как вы выразились, не местные…

— И долго задерживаться я здесь не собираюсь, — продолжил я, на что получил от Черепанова ещё одну понимающую улыбку.

— Мечтаете о карьере в Минюсте?

— У меня свои планы, — уклончиво ответил я. Правду я ему всё равно сообщать не собирался. И никому не собирался. — Вас же должно волновать лишь то, что я готов официально передать это дело вам. Подозреваемый виновен…

— Не подлежит сомнению, — поправил меня Черепанов.

— Что?

— Лучше сказать, что его вина не подлежит сомнению, — пояснил он. — Виновен он или нет, окончательно решит лишь судья. Но в целом я с вами согласен. Из такого дела даже Воробьёв не вытащит, хотя и попытается.

Сказав это, он постучал пальцами по бумагам, которые я принёс ему.

— К слову, можно вопрос, ваше благородие?

— Конечно…

— Почему вы отказались от сделки? Не сомневаюсь, что Воробьёв вам её предлагал.

— А вы бы согласились на неё? — спросил я, вставая с кресла.

— Нет, — покачал головой Черепанов. — Я не привык идти на договорённости с преступниками.

— Ну вот вы и ответили на свой вопрос, — усмехнулся я и получил в ответ улыбку.

Пусть думает обо мне как о человеке высоких моральных принципов.

— Так что? Вы согласны?

— Да, — кивнул Черепанов. — Пусть ваш помощник перешлёт мне материалы дела. Я оформлю документы.

— Вот и славно.

Покончив с этим, я покинул его кабинет.

Теперь же мне предстояло решить другую, не менее важную проблему.

Улика. Утром в департаменте я просмотрел дело, номер которого мне передал Игнатьев. Его действительно вели наши. Ну, люди из департамента, я имею в виду. Если кратко, то двойное убийство. Свидетелей нет. Единственная улика, на которой обвинение строило своё дело — пистолет с отпечатками пальцев. Орудие убийства, и, судя по документам, баллистическая экспертиза уже подтвердила, что именно из него были застрелены оба убитых.

С учётом всех обстоятельств, насколько я смог понять, если пистолет пропадёт, то это не будет означать непосредственное завершение дела, но в значительной мере облегчит адвокатам защиту в суде. И именно этот чёртов пистолет от меня требовали украсть.

Буду ли я это делать?

Нет.

Возможно, стоило бы сказать, что я не буду этого делать из-за каких-то чрезмерных и крайне высоких моральных качеств, но… я не люблю врать. И больше всего на свете я не люблю врать самому себе. Я не стану его красть, потому что в этом нет никакого смысла. Более того, для того чтобы создать рычаг давления, который так нужен Игнатьеву, мне даже не нужно было к нему прикасаться.

Главная сложность заключалась лишь в том, как мне убедить в этой моей правоте самого Игнатьева. Вот здесь — да. Здесь небольшой затык. Но сделать мне это нужно, так как от этого зависела вторая часть моего плана.