— Я не сказал, что не могу, ваше сиятельство, — осторожно проговорил я.

— Значит, не хочешь, — подвёл он краткий итог.

— Не совсем так, — поправил я. — Дело не в том, что я не хочу этого делать. Дело в том, что я не вижу в этом смысла.

И вновь Игнатьев заговорил не сразу. Сначала он молча обдумал, что именно я только что сказал.

— Ладно, — наконец сказал граф. — Я так понимаю, что у тебя имеется какое-то весьма веское объяснение для подобного решения, так?

— Так. Вы сами говорили, насколько эта женщина важна для Макарова. Это на самом деле так или же вы несколько приукрасили…

— Нисколько, — отрицательно заявил он, даже не дав мне договорить. — Наш друг пытался самостоятельно всё уладить, но, к его сожалению, Макаров не обладает ресурсами, дабы решить этот вопрос без излишнего кровопролития. А подобное люди определённого круга сочтут… давай сойдёмся на том, что это станет для них той самой последней каплей, что переполнит чашу их безграничного терпения.

Угу, а значит, всё остальное эту чашу не переполняло, да?

— То есть он этого сделать не может, — уточнил я в последний раз.

— Да. Не может…

— Прекрасно. Потому что ни мне, ни вам совсем ни к чему забирать эту улику из департамента.

— Объясни.

— Легко, — кивнул я. — Пока пистолет лежит в департаменте в виде улики, он является для Макарова недоступным. Но в этом факте его недоступности для него и есть его сила. Пока этот пистолет будет оставаться в хранилище улик, мы сможем использовать это как рычаг давления. А вот если я поступлю так, как вы попросили, то мы это преимущество утратим…

— Мы его утратим, если не будем способны предъявить его на встрече, — возразил мне Игнатьев, и в его голосе послышалось раздражение. То же самое раздражение, какое я слышал в его голосе перед тем, как он приказал Григорию свернуть шею тому парню.

Но отступать уже поздно.

— Ваше сиятельство, если мы заберём улику прямо сейчас, мы лишим её силы.

— Силы?

— Именно. Считайте, что закроем историю. Сейчас Макарову приходится действовать с осторожностью как раз из-за того, что оружие для него недоступно. А если мы лишимся этой хрупкой ауры недоступности, которая сдерживала его импульсы, то сыграем сами против себя, понимаете?

— И ты думаешь, что если улика будет оставаться в хранилище, то это сделает его более сговорчивым?

— Да. В особенности если мы продемонстрируем, что можем забрать её в любой момент. После этого Макарову придётся рассматривать каждый свой шаг через призму этого знания. Каждое его «нет» в будущих переговорах ему придётся взвешивать.

— А каждое колебание превратится в расчёт рисков, — продолжил за меня Игнатьев с задумчивым видом, и я опять кивнул.