Но сон… ебаный сон всё перечеркнул.

Вместо привычного кошмара о Тасе в ванной или того жуткого воя из спецблока первой психушки, куда Лёха засунул меня в самом начале (там я чуть реально не двинулся конями от криков настоящих безумцев), мне приснилась эта рыжая бестия. Хитрая, с расстегнутой на две пуговицы блузкой, такая, сука, невинная медсестричка, типа «я ни при чём, я просто принесла вам смерть в пластиковом стаканчике». Она улыбалась мне в темноте, и её веснушки казались искрами костра, в котором я сгорал заживо.

Я проснулся в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и каменным, пульсирующим стояком.

— Блядь… нет. Только не это.

Я не собирался идти в ванную и дрочить на её образ, как малолетний озабоченный дебил. Со стоном я скатился с кровати прямо на холодный пол и начал отжиматься.

Девяносто. Сто… Сто десять…

В голове пульсировала только одна мысль, как метроном: просто секс на один раз. Ничего более. Никаких чувств, никакой помощи, никакого исцеления. Я трахну её, выжму из себя это влечение до последней капли и вернусь в свою уютную, привычную тьму. Это единственный способ заставить её замолчать и перестать лезть в мою голову. Искупление не приходит через рыжих девчонок с зелеными глазами. Оно приходит через боль и одиночество.

— Просто. Трахнуть. И. Забыть. — прохрипел я, чувствуя, как пот капает с кончика носа на линолеум. — Ничего личного, рыжая. Ты сама напросилась. Сама прыгнула в пасть к волку.

Ночь опустилась на «Асман» густым, удушливым саваном. Я стоял у окна, вглядываясь в темное отражение палаты в стекле. Часы на стене тикали с громкостью пулемета, отсчитывая секунды до момента истины.

Я дал ей выбор. Оставил решение за ней, хотя внутри всё клокотало от желания самолично прийти в ординаторскую и притащить её сюда за шиворот. Я сказал старшей медсестре, что Гранская может вернуться к обслуживанию моей палаты, если сама не захочет поменяться. Это был мой ультиматум. Если откроется дверь и я увижу рыжую макушку — значит, она приняла мои условия. Приняла сделку с дьяволом, прописанную в подвале архива. Если придет кто-то другой… значит, я окончательно сгнию здесь в своем одиночестве, и так мне, сука, и надо.

Впервые за пять лет гребаного эмоционального оцепенения я чувствовал волнение. Оно ворочалось в груди холодным скользким комком, принося одновременно и забытую надежду, и острую, режущую боль.

Замок щелкнул. Дверь медленно, почти нерешительно отворилась.

Она вошла. Роза.

Поднос в её руках мелко подрагивал, звякая стаканчиками, щеки полыхали таким ярким румянцем, что казались ярче её волос. Она не поднимала глаз, сосредоточенно рассматривая носки своих балеток, и в этой её нерешительности было столько беззащитности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Пришла. Малышка всё-таки добровольно пришла в клетку к зверю.