В ординаторской я подошла к букету тюльпанов. Они казались теперь какими-то блеклыми и ненужными. Я взяла вазу и, не раздумывая, вылила воду в раковину, а цветы отправила в мусорную корзину. Им здесь не место. В моей жизни больше нет места для тюльпанов от Ромы. В моей жизни есть только один мужчина, и он ждет меня в палате №10. Даже если он называет меня «сукой» и бьет по ягодицам — он единственный, кто видит меня настоящую. И я сделаю всё, чтобы он наконец-то увидел свет.
Глава 10
Ян Костылев.
Кончик карандаша мягко, почти интимно скользил по бумаге, оставляя за собой тонкие, рваные, живые линии. Я не смотрел на натуру — в этом не было никакого смысла. Её образ был выжжен у меня на сетчатке, отпечатан где-то на внутренней стороне черепа. Каждое крошечное пятнышко веснушек на переносице, эта упрямая рыжая прядь, вечно выбивающаяся из-под медицинской шапочки, и этот вызывающий, но в то же время до боли беззащитный изгиб губ, который я пробовал на вкус сотни раз за последние недели.
Я рисовал Розу. Снова.
За панорамным окном неторопливо догорал закат, окрашивая стены моей «золотой клетки» в кроваво-багровые тона. До конца её практики осталось всего несколько дней. Эти гребаные недели пролетели как один сумасшедший, лихорадочный вдох под водой. И чем ближе был день её ухода, тем отчетливее, до ломоты в костях, я понимал: я нихрена не представляю, что буду делать в этой оглушительной, стерильной тишине без неё.
Странно. За это время кошмары, которые терзали меня годами, высасывая душу, начали отступать. Крики из прошлого, звуки выстрелов и плеск воды затихли, сменившись её смехом и рваным, сладким дыханием в темноте палаты. Я всё реже возвращался мыслями к Тасе. Сначала я ненавидел себя за это. Пытался вызвать в себе привычную боль, сопротивлялся, злился на свою память. Я считал предательством то, что мой внутренний вековой лед начал таять под взглядом зеленых глаз. Но постепенно пришел к простому, как удар под дых, факту: гребаная жизнь продолжается, даже если ты сам себя похоронил.
Я наказывал себя пять лет. Пять лет в персональном аду собственного разума. Конечно, это не искупление. Перед тем, что я совершил, перед той кровью — нет и не может быть искупления. Но если судьба — эта сука, которая раньше только ломала мне хребет — вдруг решила дать мне второй шанс… имею ли я право за него ухватиться? Заслуживаю ли я хотя бы глотка воздуха?
Я ничего не знал о том, что сейчас с Тасей и Лёхой. Лёха платил по счетам, обеспечивая мне комфорт, но не присылал вестей. Однако внутри крепла какая-то странная, почти мистическая уверенность: она в порядке. Она, мать её, счастлива с ним. Если раньше эта мысль выжигала мне нутро ядовитой ревностью, то теперь в душе воцарился странный, звенящий покой. Словно всё встало на свои места. Словно так и должно было быть с самого начала, а я был лишь помехой в их сценарии.