Я замерла, боясь шевельнуться, боясь даже моргнуть.
— До конца твоей практики остался ровно месяц, — продолжал он, и в его голосе прорезалась опасная, хриплая нотка. — Этот месяц мы будем вместе. Просто трахаться. Без всей этой розовой сопливой херни, без нежных взглядов, без чувств и дурацких обязательств. Ты не лезешь ко мне в душу, не пытаешься узнать, что за дерьмо случилось в моей жизни пять лет назад и кто в этом виноват, а я… я просто использую твое тело так, как захочу. Идет?
Любая нормальная, уважающая себя девушка на моем месте должна была немедленно влепить ему звонкую пощечину. Сказать, что я себя не на помойке нашла и что я — будущий врач, а не подстилка для проблемных пациентов. И часть меня — та, правильная, «стерильная» Роза Гранская — именно так и хотела поступить. Гордость жгла изнутри: да за кого он меня вообще принимает⁈
Но другая часть… та, что месяцами видела его в своих самых смелых, запретных снах, та, что сейчас буквально плавилась от его пугающей близости, предательски заныла. Вот он, мой единственный шанс. Быть с ним. Касаться его. Чувствовать его силу. Быть нужной ему хоть в каком-то качестве.
Я прикрыла глаза, тяжело и рвано дыша. Ян наклонился еще ближе, почти касаясь губами моей мочки. Он провел носом по моей скуле, медленно спускаясь к шее, зарываясь лицом в мои волосы и глубоко, жадно вдыхая аромат лаванды.
— Ну что, рыжая? — прошептал он мне прямо в ухо, и от его низкого, вибрирующего голоса по телу прошла мощная электрическая судорога. — Если испугалась — нехуй было ко мне лезть и строить из себя героиню. Сиди в своей ординаторской, заполняй бумажки и выписывай клизмы старикам.
С этими словами он резко, почти грубо отстранился, вырвал папку с личным делом из моих совершенно ослабевших пальцев и, не оборачиваясь, покинул архив. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив меня в полной, непроглядной темноте и оглушительной тишине, нарушаемой только моим сумасшедшим, загнанным сердцебиением.
Глава 4
Ян Костылев.
Раз. Два. Девять… Десять… Пятьдесят…
Мышцы плеч горели, наливаясь тяжелым, гудящим свинцом, но я продолжал методично, с остервенением вколачивать ладони в холодный пол, словно пытался пробить этот гребаный линолеум и провалиться прямиком в преисподнюю. Пот градом заливал глаза, щипал свежие рубцы на щеке, но я не останавливался. Мне нужно было вытравить эту дурь из башки. Размазать её по полу вместе с этим бешеным, рваным пульсом. Мне нужно было физическое изнеможение, такое, чтобы в голове не осталось ни одной мысли, кроме желания просто вдохнуть.