— Я хочу есть, — докучаю ему, тяжело вздыхая. Муж награждает меня снисходительной улыбкой. Очевидно, моя капризность, лишь больше умиляет его.

Раньше, я думала, что имя «Леон» не может стоять в одном предложение с такими, как «умиляет», «нежный» и «терпеливый».

Но все изменилось. К моей боли, все изменилось! Лучше бы он и дальше, вел себя, как бессердечная глыба льда. Так, мне было бы легче жить со всеми теми воспоминаниями, которые обрела. И с планами, которые должна осуществить.

Предать своего бешеного любовника и убийцу мирового масштаба, который тебя ни во что не ставит — легко. Уничтожить зверя — проще простого.

А заколоть зверя, который нежно ест из твоей руки, согревает тебя и ласково ластится к ладони — невозможно. Даже если ты знаешь, что в любой момент, он может раскрыть свою широкую пасть и отгрызть тебе руку.

Я уже и не верю, что он может со мной таким стать. Леон изменился. И с каждой секундой мне все труднее это игнорировать.

— Я тоже хочу есть, — облизнув пересохшие губы, Леон заостряет взгляд на моей груди, не отрывая кисти от холста. — Твоя грудь стала больше, — замечает он удовлетворенным тоном. Все в нем словно с гордостью кричит: «Мое. Моя. Мои».

А я… я теряюсь от такого отношения к себе. Оно неожиданное, но до боли приятное. Если только моя беременность способна сделать его ласковым львом, то, пожалуй, мне бы пришлось ходить беременной каждый год.

Еще через пятнадцать минут позирования, я чертовски устала. Но ради результата готова терпеть еще пару минут, лишь бы дольше купаться в его восхищении, с которым он смотрит на меня каждый раз, отрывая взгляд от холста.

— Можешь расслабиться. Все, — заключает муж, откладывая кисть в сторону. — Самое ценное произведение искусства, которое я когда-либо создавал.

Я направляюсь к Леону, не обращая внимания на то, что простынь слетает с моего тела, и проскользнув по изгибам, падает на пол. Положив голову на плечо мужа, оцениваю результат совместных трудов: мое изображение его глазами выглядит великолепно. У него дар, при рождении его правую руку поцеловал Бог, не иначе. Я и представить себе не могу, что возможно так писать картины.

— Очень красиво. Действительно, это лучшая картина, которую я видела в твоей коллекции, — смущенно улыбаюсь, изучая линии своего тела, которые в его исполнении выглядят, как творение дотошного скульптора. Неужели, я правда, настолько красива? — И это не потому, что на ней, наконец, изображена я, а не… — я не произношу имя, осекаясь.

Чувство вины заполняет сердце ядом, действует на него как самый отравляющий токсин.