— Я же сказала, лучше бы принимал ванну у нас. Тут полно места, необязательно бегать к Ридоку. — Я постучала большим пальцем ноги по медному крану. — И трубопровод здесь такой современный.
— Ага. — Глаза Ксейдена потемнели, а пальцы, сжимающие ручку двери, побелели. — Я решил, будет вежливо дать тебе расслабиться и прийти в себя после стольких поездок.
— Вежливо? Как любезно с твоей стороны.
Я собрала волосы в руку, положила их на левое плечо, чтобы было проще выжать, потом надавила на рычажок ногой, спуская воду, и постаралась сосредоточиться на чем угодно, кроме Ксейдена и его невероятного тела, в котором он имел наглость существовать.
— И как, пришла в себя? — Его голос прозвучал умопомрачительно низко.
— Немножко ранимая после допроса о моем интеллекте и личной жизни, но в целом ничего.
Под бульканье последней воды в стоке я потянулась направо за мягким белым полотенцем, которое оставила на скамеечке, потом отвернулась от Ксейдена и встала, быстро завернувшись в ткань.
— «Ничего», — повторил он. — Не кружится голова? Ничего не болит? Не устала? А то мы летели сюда всю ночь.
— Не уверена, что смогу подняться по Полосе… — Я наклонилась, выжимая волосы над ванной. — Но да, чувствую себя хорошо, насколько возможно.
— Хорошо, — шепнул Ксейден над моим ухом, и я охнула от удивления, когда он схватил меня за талию и развернул к себе. — Потому что мне надоела эта вежливость.
И его губы впились в мои.
Глава 25 Самым бесполезным словом в языке аристократии было и навсегда останется «любовь». Брак — необходимое зло, чтобы продолжить род. Не больше. Приберегите любовь для своих детей. Конфискованное письмо Фена Риорсона неизвестному получателю
Я отбросила полотенце и здравый смысл, обхватив Ксейдена за шею и отдаваясь всей душой поцелую. Какая разница, что мы в доме с множеством слуг и виконтом, которому я не доверяю? Что Ксейден наложил ограничения на наши отношения в последние шесть недель? Он целовал меня, будто задыхается, а я — его воздух, и только это имеет значение — только этому яразрешила иметь значение.
Я поскользнулась на плитке, переступила мокрыми ступнями, а потом под ними не осталось ничего — он поднял меня к своей груди. И от ощущения моей голой груди на его мокрой коже я выдохнула ему в губы.
Ксейден издал стон, подхватил меня одной рукой под задницу, а я обвила ногами его талию. Перед тем как скрестить лодыжки, я столкнула его полотенце на пол, и больше между нами не было ничего, и он целовал меня до безумия, лишая логики и заменяя ее чистейшимжеланием .
Наши губы сталкивались вновь и вновь, без всякого изящества или мастерства. Флирту или играм места больше не было. Нет, только голод и наглое, голое требование. Это охренительно идеально, необузданно — абсолютная жадность.