* * *

Обратно я ехал уже в сумерках. Остановился на заправке, купил воду, пару сэндвичей, антисептик и новый тюбик крема, чтобы лицо не полезло клочьями после очередной порции грима. Вернулся в мотель, где утром смывал грим и отсыпался, и наложил на лицо новый грим. Сдал ключи толстухе и вежливо попрощался. Она равнодушно угукнула, даже не взглянув на меня.

Город принимал меня обратно уже в полной темноте. Мелькающие мимо огни. Реклама. Запах уличной еды, бензина, выхлопа и близкого порта. Крики у круглосуточных забегаловок. Пьяные рамсящие у автомата с сигаретами. Сирена где-то далеко, за кварталами. Все как обычно. Только я теперь ехал в эту мясорубку не с пустыми руками.

Подъезжая к дому, я проверился еще раз. Один круг, второй, короткая петля через соседний квартал. Чисто. У калитки все было тихо. Я два раза отчетливо стукнул по металлической ограде. Изнутри почти сразу ответили одним стуком. Значит, все в порядке. Уже неплохо.

Внутри дома все так же пахло лекарствами, дешевой колбасой и сигаретным дымом. Пеппе сидел у стола и ел хлеб с консервами, загребая мясо из банки прямо ножом. Чало, как всегда, маячил ближе к окну. При моем появлении оба подняли головы. Они видели перед собой Хесуса Рамиреса — того же самого, который прощался с ними утром. И пока этого было достаточно.

— Ну? — коротко спросил Чало.

Я поставил на стол воду, лекарства, пакет с жратвой, потом снял сумку и положил рядом.

— Ну, — говорю, глядя сначала на него, потом на Пеппе. — Теперь можно начинать работать по-настоящему.

Из соседней комнаты донесся голос Педро — уже более живой:

— ¿Volvió? (Вернулся?)

— Да, — ответил я. — И не с пустыми руками.

Я посмотрел на дверь в комнату Педро, потом снова на сумку с деньгами. Шесть дней. Нет, теперь уже на день меньше. Но по крайней мере теперь у нас было на что воевать.

* * *

Склад, который Игнасио на время сделал своей базой, стоял на отшибе, среди ржавых контейнеров, пустых ангаров и старых железнодорожных веток, давно заросших сорняком. Внутри было душно и пахло пылью. Под потолком гудели две голые лампы в металлических сетках. На длинном столе валялись карты района, бутылки пива, сигаретные пачки, обрывки каких-то счетов, нож с костяной рукоятью и раскрытый блокнот, в который Игнасио ничего не записывал, но зачем-то всегда держал рядом. За его спиной маячили двое солдатос, стараясь не шуметь. Еще трое стояли перед ним, потупив глаза.

Игнасио молчал. И именно от этого молчания всем в помещении было по-настоящему не по себе. Он стоял, опершись обеими ладонями о стол, и смотрел в одну точку на карте Уилмингтона. На переносице у него залегла тонкая складка, губы были сжаты в нитку. Со стороны могло показаться, что человек просто задумался. Но те, кто знал Игнасио давно, понимали: сейчас он опаснее, чем если бы орал и швырялся бутылками.