Смутень не ответил. Просто закрыл глаза, нахохлившись так, что стал похож на черный пернатый шар.

Я покосился на него в зеркало заднего вида. Ворон знал что-то, что пока не хотел говорить. Или просто набивал себе цену, как обычно. За годы совместной работы я так и не научился различать эти два его похожих состояния.

В салоне опять повисло молчание. Агафья смотрела в окно, я же сосредоточился на дороге, чтобы не пропустить нужный поворот. Смутень тоже молчал, что для него было плохим знаком.

Через несколько километров, авто выехало к развилке. На старом указателе с облупившейся от времени и дождей краской было выведено: «Вороново — 10 км».

Я свернул в указанную на дорожном щите сторону. И вскоре асфальт сменился укатанной землей, машину начало потряхивать на ухабах, подвеска жалобно застонала.

Поля по сторонам сменились лугами, поросшими блеклой, словно выцветшей на солнце травой. Даже кружившие в небе птицы вдруг смолкли. Только ветер шелестел в ветвях, да и тот звучал теперь глухо. Кончики пальцев начало покалывать, словно от онемения. Тысячи крошечных ледяных иголочек впивались в каждый сантиметр тела. Легкое, едва заметное, ощущение, но для охотника оно говорило о многом. След темного древнего колдовства. По такому я вычислил не одну ведьму в своей прошлой жизни. И чем ближе мы подъезжали к Воронову, тем сильнее и настойчивее становилось это покалывание.

Смутень на заднем сиденье встрепенулся, приоткрыл один глаз:

— Чувствуешь? — каркнул он.

— Да, — коротко ответил я. — И очень удивлен, что приезжие Синодники ничего не почувствовали.

— Видимо, Синодники в этом мире совсем пропащие, — согласился со мной фамильяр, но теперь в его голосе не слышалось иронии.

Сидевшая рядом Агафья зябко поежилась:

— Впереди что-то нехорошее. Как-то здесь тяжело дышать.

Я повернулся к травнице, и с интересом взглянул на нее. Выходит, у нее было чутье. Слабое, неразвитое, интуитивное, но было.

Дорога сделала последний плавный поворот, впереди сперва показался знак с указанием населенного пункта, а затем вдоль дороги потянулись редкие дома с серыми покосившимися крышами. Из печных труб поднимался редкий дымок, и это было единственным, что указывало на то, что в деревне всё ещё живут люди. На обочине дороги, у самого кювета, сидела тощая собака, с клочковатой грязной шерстью. Она проводила нашу машину немигающим взглядом, и в ее глазах я увидел что-то, чего не должно быть в глазах обычного животного. Понимание. И первобытный страх.

Я сбавил скорость, и авто покатило по главной улице. Деревня была небольшой, в пару улиц, которые сейчас выглядели опустевшими. Ни людей, живности. Даже животные в загонах словно заснули вечным сном. Не было слышно привычного для деревни рева скота и кудахтанья кур. Собака, которую мы встретили на въезде, была единственным встреченным нами живым существом.