— С какими-то копейками, наверное, — произнес Смутень, материализуясь на деревянных перилах. — Такие господа любят считать чужие копейки.
Я посмотрел на визитку и сжал ее в руке.
— Зато дали десять дней. Выкрутимся, — сказал я и добавил. — Мы обязательно справимся.
Травница вздохнула, но уголки губ всё-таки дрогнули в слабой улыбке.
— Идём завтракать, — мягко сказала она, беря меня под руку. — А деньги…деньги дело наживное.
Глава 22 Разговоры в гостиной
На кухне так же пахло аппетитной едой, но утренняя домашняя обстановка, что была здесь всего полчаса назад, бесследно испарилась. Будто в дом вместе с мастером Крейцером пробрался ледяной сквозняк, который забился по углам и испортил тёплую атмосферу. Агафья молча разложила еду по тарелкам, поставила передо мной дымящуюся фарфоровую кружку с отваром и поджав губы села напротив. Я благодарно кивнул и стараясь не встречаться с ней взглядом, принялся за еду.
Некоторое время мы сидели за столом в гнетущей тишине, изредка нарушаемой лишь звяканьем ложки о керамику. Хлеб успел чуть остыть и потерять свою первоначальную свежесть, но всё равно был хорош. Яичница вышла мягкой, с подрумяненными хрустящими краями, именно такой, как я люблю. Отвар сегодня горчил сильнее обычного — или, что более вероятно, мне так казалось из-за навязчивых мыслей о пяти тысячах восьмиста сорока рублях, которые в скором времени следовало передать в счёт погашения старого долга. Как я не старался отогнать эти мысли, у меня не получалось — казалось, что эта ситуация висит над моей головой как гильотина.
Смутень устроился на широком подоконнике и с видом великомученика, несущего свой крест, смотрел на наш стол.
— Не смотри так, — сказал я, откусывая кусок хлеба. — Тебе уже давали кашу. И не просто сухой комок, а с маслом!
— Это было вчера, — страдальчески произнёс ворон, театрально опуская голову на крыло. — Это был другой день. В наше быстротекущее время, можно даже сказать, что другая эпоха. Скажу больше — я уже почти и не помню вкуса той каши.
— И что теперь? — приподнял я левую бровь.
— Сегодня я невероятно нравственно страдаю, — с достоинством ответил ворон. — Мой организм требует всяческого разнообразия. А ты предлагаешь мне спокойно молча наблюдать, как сам грызёшь этот, наверное, чёрствый сухарь.
Агафья молча отломила маленький аккуратный кусочек свежего хлеба, положила его на краешек своего блюдца и подвинула его на край стола. Ворон тут же забыл о своём показном мученичестве, спрыгнув на столешницу, подошёл ближе к угощению и клюнул его с таким видом, будто ему поднесли дань от самого императора.